Шум и гам в этом логове жутком,
Но всю ночь напролёт, до зари,
Я читаю стихи проституткам
И с бандитами жарю спирт.
Сердце бьётся всё чаще и чаще,
И уж я говорю невпопад:
«Я такой же, как вы, пропащий,
Мне теперь не уйти назад».
Низкий дом без меня ссутулится,
Старый пёс мой давно издох.
На московских изогнутых улицах
Умереть, знать, судил мне бог.
И тут же этот «пропащий» замечает:
Что-то злое во взорах безумных,
Непокорное в громких речах.
Жалко им тех дурашливых, юных,
Что сгубили свою жизнь сгоряча.
Жалко им, что октябрь суровый
Обманул их в своей пурге.
И уж удалью точится новой
Крепко спрятанный нож в сапоге.
Критик Н. Светлов писал в харбинской газете «Русский голос» по поводу приведённых строк: «Это поёт деревня, обречённая большевиками на гибель, это народ сопротивляется коммунистическим нажимам, отстаивая свою веру и свою волю. Новая удаль накапливается в оторванном от привычного быта бездомном бродяге-хулигане – не крестьянине и не рабочем, – ещё тоскующем в кабаках, но уже разглядевшем в „суровой пурге октября“ очертания своего смертного врага».
Стихотворения цикла «Москва кабацкая» создавались в 1922 году, уже тогда Есенин считал, что Октябрьская революция – это обман народа, что она ничего не дала простым людям. Выход из создавшегося положения он видел «в каком-то ноябре», то есть в новой революции, в бунте народа. Цикл стихотворений о кабацкой Москве многогранен в идейном плане – каждый читатель находил в нём то, что отвечало его взглядам и интересам, – а потому пользовался чрезвычайным успехом у современников поэта.
…Пребывание Есенина в Ленинграде завершилось созданием стихотворения «Русь советская». В. С. Чернявский рассказывал:
«Незадолго до отъезда он утром, едва проснувшись, читал мне в постели только что написанную им „Русь советскую“, рукопись которой с немногими помарками лежала рядом на ночном столике. Я невольно перебил его на второй строчке:
– Ага, Пушкин?
– Ну да! – и с радостным лицом твёрдо сказал, что идёт теперь за Пушкиным» (2, 405).
Главный смысл этого стихотворения выражен в следующей строфе:
Приемлю всё,
Как есть всё принимаю.
Готов идти по выбитым следам,
Отдам всю душу октябрю и маю,
Но только лиры милой не отдам.
Только что – полторы недели назад в разговоре с А. Ахматовой – поэт почём зря крыл советскую власть, и вот уже готов идти по выбитым ею следам! Критик Циклоп (псевдоним не раскрыт) почувствовал фальшь в уверениях поэта и от души «врезал» ему:
«Это красиво, а как поскоблишь, вскроется ложь: ведь душа поэта и есть его лира. Раз эту лиру, то, чем живёшь, прячешь глубоко и только для себя, что же отдаёшь ты Октябрю? Пустоту» («Труд». Баку, 5 окт. 1924).
В целом стихотворение «Русь советская» было принято хорошо, несмотря на то, что автор явно проигнорировал интернациональный уклон политики большевиков его времени:
Но и тогда,
Когда на всей планете
Пройдёт вражда племён,
Исчезнет ложь и грусть, —
Я буду воспевать
Всем существом в поэте
Шестую часть земли
С названьем кратким «Русь».
1 августа Есенин был уже в Москве. После полугодового отсутствия вернулся к Бениславской. Неделю он работал над «Поэмой о 36», посвящённой узникам Шлиссельбурга и царской ссылке:
Много в России
Троп.
Что ни тропа —
То гроб
Что ни верста —
То крест.
До енисейских мест
Шесть тысяч один
Сугроб.
С почти готовой поэмой Сергей Александрович уехал в Константиново и дорабатывал её там. Младшая сестра поэта рассказывала:
– Помню, как часами, почти не разгибаясь, сидел он за столом у раскрытого окна нашей маленькой хибарки. Условия для работы были очень плохие. По существу, их не было совсем. Мы старались не мешать Сергею, но так как дом наш был слишком мал, а амбар служил кладовой, нам приходилось его беспокоить.
Поэма о революционерах-узниках была хорошо встречена критикой: «Свежий советский ветер опахнул большую, творческую душу Есенина, избалованную, искалеченную кабацким надрывом. В струях этого ветра омылось чудесное дарование Есенина, зазвенело новыми песнями. И напрасно Есенин утверждает, что „октябрю и маю“ он „лиры милой“ не отдаст. Он уже отдал её, сам того не замечая».
14 августа Сергей Александрович опять в Москве. Первым, кого он встретил при возвращении в столицу, был И. В. Грузинов, который не сразу узнал Сергея Александровича:
«Вечер. Со мною поэт Х. Идём по Тверской. Идём по направлению к Советской площади[69]. Видим – едет мимо нас на извозчике молодой человек. На вид интеллигентный рабочий, в кепке и чёрном пиджаке. Молодой человек соскакивает с извозчика и подбегает к нам.
– Ба! Да это Есенин! Да как же это так? Почему же мы его не узнали?
Сделал короткую стрижку. Надел какой-то простой костюм, лицо загорелое и обветренное. Даже говор другой.
Не дожидаясь вопросов, Сергей Александрович начал рассказывать о Константинове. При этом размахивал руками и говорил громко – на всю улицу, приукрашивая прелести деревенской жизни.
Ходил ловить рыбу, с сестрой. Сестра у него такая, какой в мире нет. Леща поймал на удочку. Такого леща, что с берега никак нельзя вытащить. Лезет в воду сестра. Полез в воду сам.
– Тяну леща к себе, а он тянет к себе…
Брат у него. Сила! Такого силача нигде нет. Не говори ему поперёк. Убьёт. Рассказ повторяется снова и снова. Брат, сестра, лещ. Сестра, лещ, брат. Лещ, сестра, брат».
Возвращение Есенина из пенат, конечно, решили отметить. Пошли в кафе имажинистов «Мышиная нора». Находилось оно на Кузнецком мосту. Там Сергей Александрович читал стихотворение, написанное в деревне:
Отговорила роща золотая
Берёзовым, весёлым языком,
И журавли, печально пролетая,
Уж не жалеют больше ни о ком.
Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник —
Пройдёт, зайдёт и вновь оставит дом.
О всех ушедших грезит коноплянник
С широким месяцем над голубым прудом.
Через несколько дней тот же И. В. Грузинов записывал: «Угол Тверской и Триумфальной-Садовой. Пивная. Тусклый день. Два-три посетителя. На полу окурки, сырые опилки. Искусственные пальмы. На столиках бумажные цветы. Половые в серых рубахах. У каждого на левой руке грязноватая салфетка».
Словом, не «Метрополь» и не гостиница «Люкс». Так что же привело туда нашего героя и его друзей – Грузинова и А. М. Сахарова? Сергею Александровичу не терпелось познакомить их с новой поэмой «Гуляй поле», посвящённой Гражданской войне:
Страшный год,
Год восемнадцатый.
Тогда маячил пулемёт
Чуть не на каждом плоскогорьи,
И каждое почти село
С другим селом войну вело.
Здесь в схватках, зверски оголтелых,
Рубили красных, били белых
За провиантовый грабёж,
За то, чтоб не топтали рожь.
Крестьяне! Да какое ж дело
Крестьянам в мире до войны.
Им только б поле их шумело,
Чтобы хозяйство было цело,
Как благоденствие страны.
Народ невинный, добродушный,
Он всякой власти непослушный,
Он знает то, что город – плут,
Где даром пьют, где даром жрут,
Куда весь хлеб его везут,
Расправой всякою грозя,
Ему не давши ни гвоздя.
Кончив читать, Сергей Александрович с детским задором заявил Грузинову:
– Что мне литература? Я учусь слову в кабаках и ночных чайных. Везде. На улицах. В толпе.
Показывая на Сахарова:
– Вот этот человек сделал для меня много. Очень много. Он прекрасно знает русский язык.
Снова, обращаясь к Грузинову:
– Я ломаю себя. Давай мне любую теорию. Я напишу стихи по любой теории. Я ломаю себя.
Пивная работала до двух часов ночи, и приятели не спешили покинуть неприглядное заведение – ждали выступление Марии Артамоновой. Но вот зазвучала «Венгерка». «Из-за кулис, уже танцуя, появляется пленительная цыганка. Её движения плавны, чётки. В линиях вытянутых рук что-то индийское или египетское, каждый жест запоминается. Вся она полна обаяния, всё в ней берёт в полон».
Есенин был поклонником таланта Артамоновой и бывал у неё. Мария жила в Петровском парке, в бывшей даче коннозаводчика Телегина. Цыганка танцевала для Сергея Александровича, а он читал ей стихи и называл Мариулой.
«Это же государство в государстве». 7 сентября Есенин приехал в Баку. В гостинице сразу встретился со старым приятелем Яковом Блюмкиным. И сразу между ними возник конфликт с угрозой оружием. Конфликт был нешуточный, а опасность вполне реальной.
Вот как описывал А. Кацура этого «героя» в книге «В погоне за белым листом» (М., 2000): «Яков Блюмкин, кожаная тужурка, револьвер в кармане, затуманенный кокаином взор. Однажды в табачном дыму достал он из кармана пачку белых бумажек и сказал с философской неторопливостью:
– Что есть человеческая жизнь? Дым и тлен. Какова цена? Вот она вся! – И он показал присутствующим бумаги, подняв их над головой.
Это были бланки на расстрел, заранее подписанные председателем Всероссийской чрезвычайной комиссии.
– Подписано самим Дзержинским? – спросил Осип Мандельштам, поймав взгляд чекиста. – Не верю.