– То есть как? – изумился Блюмкин. – Кому это ты не веришь?
– Тебе, – спокойно отвечал Мандельштам. – Дай взглянуть, тогда поверю.
– Держи. – И царственным жестом чекист протянул поэту всю пачку бумаг.
Сделав вид, что внимательно рассматривает бланки, Мандельштам вдруг остервенело начал рвать их на клочки. Обрывки с лёгким шуршанием падали на пол, а в кафе всё замерло. Блюм-кин достал револьвер.
– Сегодня ты будешь первым, кого я впишу в эту бумагу. У меня ещё кое-что найдётся».
Дело происходило в литературном кафе. Все там знали друг друга, знали и Блюмкина, любителя поэзии. Поэтому кто-то решился выбить револьвер из его рук. Другие стали уговаривать Якова не горячиться: Мандельштам, мол, не от мира сего и вообще тронутый. Уговорили.
У Есенина защитников не было, и он счёл благоразумнее скрыться: в этот же день уехал в Тифлис. На юге (Баку, Тифлис, Батуми) Сергей Александрович прожил полгода, останавливаясь в основном у друзей. 13 сентября написал стихотворение «На Кавказе», в котором объяснял причины, понудившие его расстаться с Москвой:
Они[70] бежали от врагов
И от друзей сюда бежали,
Чтоб только слышать звон шагов
Да видеть с гор глухие дали.
И я от тех же зол и бед
Бежал, навек простясь с богемой,
Зане[71] созрел во мне поэт
С большой эпическою темой.
20 сентября Есенин вернулся в Баку. Это был день памяти 26 бакинских коммунистов, расстрелянных в 1919 году интервентами. Редактор газеты «Бакинский рабочий» П. И. Чагин посетовал на то, что если бы Сергей Александрович вернулся на пару дней раньше, то мог бы написать стихотворение, посвящённое героям-коммунарам. На это Есенин попросил материалы о коммунарах и остался на ночь в кабинете редактора. А утром… «Под утро приезжаю в редакцию и вижу: стихи „Баллада о двадцати шести“ на столе».
Ураганом вскипел
Народ.
На империю встали
В ряд
И крестьянин
И пролетарьят.
Там, в России,
Дворянский бич
Был наш строгий отец
Ильич.
А на Востоке
Здесь
Их было
26.
Через день «Баллада о 26» была опубликована в газете «Бакинский рабочий».
Как-то Есенин услышал об открытии в Авлабаре, предместье Тбилиси, коллектора для беспризорных и отправился туда с писателем Н. К. Вержбицким. На нём был хороший серый костюм, новая серая шляпа, на ногах начищенные жёлтые туфли. Николай Константинович полагал, что надо бы одеться попроще и сказал об этом поэту:
– Украшайся, украшайся! Смотри, как бы «пацаны» не встретили тебя свистом и камнями. Ведь они могут принять тебя за барина, за буржуя.
– Не беспокойся! – возразил Сергей Александрович, – Поверь мне, что не всегда так бывает, что «по платью встречают».
Коллектор представлял собой грязное и неуютное помещение, в нём находилось до полусотни подростков, которые сидели или лежали на широких нарах. Есенин повелительным движением руки показал, чтобы ему освободили место, и сел среди грязных, завшивевших обитателей коллектора. И сразу началась доверительная беседа.
Сергей Александрович очень правдиво рассказывал, как он сам был беспризорником, голодал и холодал, но всё же нашёл в себе силы расстаться с бродяжничеством. Он нашёл себе работу, выучился грамоте, теперь пишет стихи, их печатают и хорошо платят. Кончив этот «правдивый» рассказ, Есенин достал из кармана пачку дорогих папирос и стал угощать ребят, но не всех, а по своему выбору.
– А ты какие пишешь стихи? – спросил один мальчик. – Про любовь?
– И про любовь, и про геройские дела, разные.
В разговоре Есенин употреблял жаргонные слова, пользовался босяческими интонациями и жестами, но делал это естественно, без тени позёрства. И в ответ на его «искреннее» признание ребята начали рассказывать о своих путешествиях и способах приобретения средств для пропитания. Внимательно слушали внушения Есенина о том, что советская власть не даст им погибнуть от голода и болезней, она их оденет и обует, научит работать и сделает счастливыми людьми.
Есенин и Н. К. Вержбицкий пробыли у беспризорников около часа. Об итогах этого визита Николай Константинович писал:
«Никто не позволил себе ни одной грубой шутки. А когда один совершенно голый и совершенно чёрный от грязи мальчишка слишком близко подошёл к Есенину, на него хором закричали остальные:
– Эй, дурошлёп! Разве не видишь – у человека хорошая роба?! А ты прислоняешься.
Другой мальчуган по просьбе Есенина с большой охотой спел чистым, как слеза, за душу берущим детским голоском песню беспризорников „Позабыт, позаброшен…“.
Провожали нас до дверей всей оравой и кричали вдогонку: „Приходите ещё!“ Мы вышли на улицу порядочно взволнованные».
16 ноября в газете «Заря Востока» было напечатано стихотворение «Русь бесприютная». С первых же строк которого Есенин заявлял о трагичности затронутой им темы:
Товарищи, сегодня в горе я,
Проснулась боль
В угасшем скандалисте!
А далее (после некоторого отвлечения от темы) – о них, о тех, кто сейчас в беде, но должен стать основой будущего страны:
Мальчишки лет семи-восьми
Снуют средь штатов без призора.
Бестелыми корявыми костьми
Они нам знак
Тяжёлого укора.
В них Пушкин,
Лермонтов,
Кольцов,
И наш Некрасов в них,
В них я,
В них даже Троцкий,
Ленин и Бухарин.
Я только им пою,
Ночующим в котлах,
Пою для них,
Кто спит порой в сортире.
О, пусть они
Хотя б прочтут в стихах,
Что есть за них
Обиженные в мире.
Эпизод с коллектором для беспризорных был неслучайным в жизни поэта – его инстинктивно тянуло к миру обездоленных (особенно детей) и обойдённых судьбой. Писатель М. Д. Ройзман оставил воспоминания о таком случае. Как-то он увидел Есенина на Страстном бульваре слушающим мальчика лет десяти, который пел коронную песню беспризорников:
Позабыт, позаброшен,
С молодых юных лет
Я остался сиротою,
Счастья-доли мне нет.
Лицо ребёнка было измазано сажей. На нём был ватник с чужого плеча, внизу словно обгрызанный собаками и разодранный на спине, кое-где просвечивало голое тело. Подросток аккомпанировал себе деревянными ложками и пел простуженным голосом:
Эх, умру, умру я,
Похоронят меня,
И никто не узнает,
Где могилка моя.
Сергей Александрович не сводил глаз с ребёнка. Многие из слушавших подростка узнали поэта и смотрели на него. Лицо Есенина было сурово, брови нахмурены. Он полез в боковой карман пальто и вынул носовой платок. С платком он вытащил кожаную перчатку, которая упала на землю; кто-то поднял её и подал поэту.
Беспризорный между тем откинул полу своего ватника, приподнял левую ногу, всю в ссадинах, и стал на коленке выбивать деревянными ложками дробь, завершая своё выступление:
И никто на могилку
На мою не придёт.
Только ранней весною
Соловей пропоёт.
Спрятав ложки в прореху ватника, беспризорный с протянутой рукой стал обходить слушавших его. Давали деньги, горсть пшена, щепотку соли, обмылок… всё исчезало в мешочке, подшитом к подкладке ватника. Дал деньги и Есенин. На взгляд мальчонки, много. Поэтому он спросил:
– Ещё спеть, дяденька?
– Не надо, – ответил поэт, смахивая слезу.
…Этот эпизод из жизни Есенина относится к осени 1920 года. Но беспризорники ещё долго наводняли московские улицы. Галина Бениславская писала об одной из встреч с ними:
«Идём по Тверской. Около Гнездниковского восемь-десять беспризорников воюют с Москвой. Остановили мотоциклетку. В какую-то „барыню“, катившую на лихаче, запустили комом грязи. Остановили за колёса извозчика, задержав таким образом автомобиль. Прохожие от них шарахаются, торговки в панике, милиционер беспомощно гоняется за ними, но он один, а их много.
– Смотрите, смотрите, – с радостными глазами кричит Сергей Александрович, – да они всё движение на Тверской остановили и никого не боятся. Вот это сила. Вырастут – попробуйте справиться с ними. Посмотрите на них: в лохмотьях, грязные, а всё останавливают и опрокидывают на дороге. Да это ж государство в государстве, а ваш Маркс о них не писал.
И целый день всем рассказывал об этом государстве в государстве».
Об этом позоре цивилизации поэт не забывал ни на минуту:
Россия-мать!
Прости меня,
Прости!
Но эту дикость, подлую и злую,
Я на своём недлительном пути
Не приголублю
И не поцелую.
В начале декабря Сергей Александрович по приглашению Л. И. Повицкого приехал в Батуми. Он остановился в гостинице, а когда Лев Иосифович пришёл за ним, разыгралась следующая сцена. Поэт вынес из номера свои чемоданы, и тут на него с громкой руганью накинулся заведующий гостиницей – старый армянин:
– Не пущу чемоданы, заплати деньги!
– Я вам объяснил, – ответил Есенин, – деньги я получу через два-три дня, тогда и заплачу!
– Ничего не знаю! Плати деньги! – кричал на всю гостиницу рассвирепевший старик.
Есенин тоже повысил голос:
– Я – Есенин! Понимаешь или нет? Я сказал – заплачу, значит, заплачу.
На шум вышел из соседнего номера какой-то гражданин. Постоял с минуту, слушая шумную перебранку, и подошёл к заведующему:
– Сколько Есенин вам должен?