Тот назвал сумму.
– Получите! – И неизвестный отсчитал старику деньги.
Старик в изумлении только глаза вытаращил.
Есенин поблагодарил неизвестного и попросил у него адрес, по которому можно вернуть деньги. Тот ответил:
– Мне денег не нужно. Я – редактор армянской газеты в Ереване. Пришлите нам в адрес газеты стихотворение – и мы будем в расчёте.
Этот случай напоминает другой, более ранний, происшедший в Москве. Как-то Есенин ехал на извозчике из Политехнического музея (то есть на Новой площади). Разговорившись с хозяином этого средства передвижения, спросил, знает ли он Пушкина и Гоголя.
– А кто они такие будут, милой? – озадачился извозчик.
– Писатели, на Тверском и Пречистенском бульварах памятники им поставлены.
– А, это чугунные-то? Как же, знаем!
Сергей Александрович редко бывал один. На этот раз оказался вместе с писателем И. И. Старцевым, которому и посетовал на равнодушие современников:
– Боже, можно окаменеть от людского простодушия! Неужели, чтобы стать известным, надо превратиться в бронзу?
То есть можно не ведать о Пушкине. Пока нет ему памятника, но о Есенине должен знать каждый старец даже далёкого Кавказа. Скромностью великий поэт не отличался, а его самомнение зашкаливало до неприличия и раздражало многих в литературных кругах столицы.
«Чувствую себя просветлённым». В Батуми вниманием публики Сергей Александрович не был обижен, но это мешало творчеству. Повицкий вспоминал:
– Его останавливали на улице, знакомились, приглашали в ресторан. Как всегда и везде, и здесь сказалась теневая сторона его популярности. Он по целым дням был окружён компанией весёлых собутыльников.
Жил Есенин у Л. И. Повицкого на окраине города, в местечке, удалённом от шума и суеты. И Лев Иосифович предложил следующее: при уходе на работу он запирает комнату поэта, и тот без помех работает. В три часа они идут обедать. После этого Сергей Александрович волен делать всё, что сочтёт нужным. Есенин согласился, и это пошло ему на пользу. 17 декабря он писал Бениславской:
«Работается и пишется мне дьявольски хорошо. Я один. Вот и пишу и пишу. Вечерами с Лёвой ходим в театр или ресторан. Он меня приучил пить чай, и мы вдвоём с ним выпиваем только две бутылки вина в день[72]. За обедом и за ужином. Жизнь тихая, келейная. За окном кто-то грустно насилует рояль, да Мишка лезет целоваться. Это собака Лёвкина».
Через три дня, ей же: «Я слишком ушёл в себя и ничего не знаю, что я написал вчера и что напишу завтра. Только одно во мне сейчас живёт. Я чувствую себя просветлённым, не надо мне этой глупой шумливой славы. Я понял, что такое поэзия. Я скоро завалю Вас материалом. Так много и легко пишется в жизни очень редко».
10 декабря в газете «Трудовой Батум» были напечатаны стихотворения Есенина «Улеглась моя былая рана…» и «Я спросил сегодня у менялы…».
Я спросил сегодня у менялы,
Что даёт за полтумана по рублю,
Как сказать мне для прекрасной Лалы
По-персидски нежное «люблю»?
Эти стихотворения положили начало циклу «Персидские мотивы», над которым поэт работал по август 1925 года. Стихотворения навеяны отнюдь не Персией, а его поездками по Грузии и Азербайджану. В Персию и Турцию Сергей Александрович рвался, считая это намерение простым и легко осуществимым. 12 октября писал А. А. Берзинь: «Я вас настоятельно просил приехать. Было бы очень хорошо. На неделю могли бы поехать в Константинополь или Тегеран. Погода там изумительная и такие замечательные шали, каких вы никогда в Москве не увидите».
О том же 20 декабря Галине Бениславской: «Мне скучно здесь без Вас, без Шуры и Кати, без друзей. Идёт дождь тропический. Стучит по стёклам. Я один. Вот и пишу, и пишу.
Днём, когда солнышко, я оживаю. Хожу смотреть, как плавают медузы. Провожаю отъезжающие в Константинополь пароходы и думаю о Босфоре.
Увлечений нет. Один. Один. Хотя за мной тут бабы гоняются. Как же? Поэт ведь! Да какой ещё, известный. Всё это смешно и глупо».
Лукавил Сергей Александрович. Сразу по приезде в Батуми он увлёкся девушкой, которую звал «Мисс Оль». Она была начитана и любила литературу, очень хотела выйти замуж за Есенина, но это его не прельщало, и он писал Н. К. Вержбицкому: «Я в эти оглобли не коренник. Лучше так, сбоку, пристяжным. И простору больше, и хомут не трёт, и кнут реже достаётся».
Не очень печалясь, Сергей Александрович переориентировался на учительницу армянской школы Шаганэ Нарсесовну Тальян. Уже на третий день знакомства он посвятил ей стихотворение «Шаганэ ты моя, Шаганэ!». За ним последовало другое – «Никогда я не был на Босфоре». Первое из них было напечатано 1 января 1925 года, второе – 18 января, в нём он стенал:
Я сюда приехал не от скуки —
Ты меня, незримая, звала.
И меня твои лебяжьи руки
Обвивали, словно два крыла.
Я давно ищу в судьбе покоя,
И хоть прошлой жизни не кляну,
Расскажи мне что-нибудь такое
Про твою весёлую страну.
Шаганэ упоминается ещё в трёх стихотворениях поэта. То есть увлечение поэта было довольно сильным, но безуспешным. Мысль об этом проскальзывает в стихотворении «В Хороссане есть такие двери…»:
До свиданья, пери, до свиданья,
Пусть не смог я двери отпереть,
Ты дала красивое страданье,
Про тебя на родине мне петь.
До свиданья, пери, до свиданья.
Пребывание Есенина на Кавказе оказалось очень плодотворным. Но в нашу задачу не входит разбор всего его творчества. Поэтому кратко коснёмся только произведений биографического плана.
Кавказ радовал поэта богатством природы и своеобразием жизни. Было чем и кем увлечься, но поэт рвался в Россию и тосковал по близким ему людям:
У меня в душе звенит тальянка,
При луне собачий слышу лай.
Разве ты не хочешь, персиянка,
Увидать далёкий синий край?
Первым, о ком вспомнил Сергей Александрович, была Зинаида Райх, бывшая жена и мать двоих его детей. По уверениям современников поэта, любовь к ней он пронёс через всю свою жизнь. Есенин был виноват перед ней с головы до ног (отношение к детям, другие женщины, отношение к ней самой). Память у него была отличная, и, конечно, он всё помнил, червь сомнения в своей правоте сосал, и он пытался оправдаться:
Любимая!
Меня вы не любили.
Не знали вы, что в сонмище людском
Я был как лошадь, загнанная в мыле,
Пришпоренная смелым ездоком.
Не знали вы,
Что я в сплошном дыму,
В разворочённом бурей быте
С того и мучаюсь, что не пойму —
Куда несёт нас рок событий.
В отношении того, что Райх «не любила» Есенина, сошлёмся на свидетельство современницы. Когда в Доме печати прощались с покойным, Зинаида Николаевна, не помня себя кричала: «Ушло наше солнце!» И это при сотнях свидетелей и муже, стоявшем рядом с ней.
Рок событий «помешал» Есенину навестить жену в Доме матери и ребёнка, где она долгое время оставалась после рождения сына (03.02.1920). То есть в прекрасном стихотворении, с раскаянием, обращённым в прошлое, поэт пытался объяснить свой непомерный эгоизм событиями внешними, не имевшими к его семейной жизни ни малейшего отношения.
Это был легкомысленный поступок, и в душе Есенин, повидимому, раскаивался в нём всю жизнь. Что характерно, даже первое стихотворение из цикла «Персидские мотивы» он начал с весьма значительной фразы:
Улеглась моя былая рана —
Пьяный бред не гложет сердце мне.
Нет, не улеглась. И поэт терзает себя постоянным упоминанием о той, память о которой так и не смог вытравить из своего сердца:
Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Там, на севере, девушка тоже,
На тебя она страшно похожа…
Заглуши в душе тоску тальянки,
Напои дыханьем свежих чар,
Чтобы я о дальней северянке
Не вздыхал, не думал, не скучал.
И это писалось в цикле стихов, вызванных к жизни новой (и немалой) страстью!
«Письмо к женщине» было создано в ноябре, в декабре последовали «письма» от матери и ответ ей, «письмо» к деду и, как итог этой «переписки», стихотворение «Мой путь».
«Письмо от матери» – это как бы её ответ на «Письмо матери», написанное Есениным в апреле. Её ответ – это сплошные укоризны сыну:
Мне страх не нравится,
Что ты поэт,
Что ты сдружился
С славою плохою.
Гораздо лучше б
С малых лет
Ходил ты в поле за сохою.
Стара я стала
И совсем плоха,
Но если б дома
Был ты изначала,
То у меня
Была б теперь сноха
И на ноге
Внучонка я качала.
Но ты детей
По свету растерял,
Свою жену
Легко отдал другому,
И без семьи, без дружбы,
Без причал
Ты с головой
Ушёл в кабацкий омут.
Эта самохарактеристика (как бы от лица матери) свидетельствует о том, что Есенин понимал пагубность своего увлечения зелёным змием, в душе каялся за разлад в семейной жизни и знал, что его окружают в основном не друзья, а собутыльники, льстивыми восхвалениями которых он не обольщался.
На «Письмо матери» последовал «Ответ» сына. В нём даётся объяснение причин запоев поэта. Они, конечно, имеют мировой характер:
Но эта пакость —