Группа А. Ганина по наивности молодости её членов размахнулась ни много ни мало, как на свержение власти большевиков. Заранее распределили посты в будущем народном правительстве, набросали список кабинета.
– В один из таких списков он (Ганин), – вспоминала Бениславская, – включил и Есенина – министром народного просвещения. Но Есенин, который, как бы ни ругался на советскую власть, всё же не мог её переменить ни на какую другую, рассердился, послал Ганина к чёрту и потребовал, чтобы тот сейчас же вычеркнул его фамилию. Ганин вычеркнул и назначил министром народного просвещения Приблудного.
Вызов на Лубянку ничего хорошего не обещал, и Сергей Александрович решил на время уехать из столицы. 26 марта он устроил прощальный вечер. В письме ленинградской подруге М. Шкапской Софья Андреевна рассказала о нём: «Вы помните эту белую, длинную комнату, яркий электрический свет, на столе груды хлеба с колбасой, водка, вино. На диване в ряд, с серьёзными лицами – три гармониста – играют все – много, громко и прекрасно. Людей немного. Всё пьяно. Стены качаются, что-то стучит в голове.
Сижу на диване, на коленях у меня пьяная золотая, милая голова. Руки целует, и такие слова – нежные и трогательные. А потом вскочит и начинает плясать. Вы знаете, когда он становился и вскидывал голову – можете ли Вы себе представить, что Сергей был почти прекрасен. Милая, милая, если бы Вы знали, как я глаза свои тушила! А потом опять ко мне бросался. И так всю ночь. Но ни разу ни одного нехорошего жеста, ни одного поцелуя. А ведь пьяный и желающий. Ну, скажите, что он удивительный!»
Шкапская сказала. Сказала, что её удивляет такой быстрый переход Софьи Андреевны от Пильняка к Есенину, что «Есенина как человека – нужно бежать, потому что это уже нечто окончательно и бесповоротно погибшее, – не в моральном смысле, а вообще в человеческом. Потому что уже продана душа чёрту, уже за талант отдан человек. Сергей Есенин – талантище необъятный, песенная стихия, – но он бесконечно ограничен».
…27 марта Есенин уехал в Баку под защиту секретаря ЦК Компартии Азербайджана П. И. Чагина.
«Мне теперь по душе иное». За четыре недели, которые Есенин находился в Москве, он набело переписал поэму «Анна Снегина», сдал её в редакцию журнала «Красная новь» и написал стихотворение «Несказанное, синее, нежное…», в котором подводил итоги своей жизни:
Я утих. Годы сделали дело,
Но того, что прошло, не кляну.
Словно тройка коней оголтелая
Прокатилась во всю страну.
Разберёмся во всём, что видели,
Что случилось, что сталось в стране,
И простим, где нас горько обидели
По чужой и по нашей вине.
Принимаю, что было и не было,
Только жаль на тридцатом году —
Слишком мало я в юности требовал,
Забываясь в кабацком чаду.
Будучи у В. И. Качалова, Сергей Александрович обещал ему написать о Джиме. Сделал он это по дороге в Баку. Там в газете «Бакинский рабочий» 7 апреля было опубликовано его стихотворение «Собаке Качалова».
1 мая Есенин приобщился к рабочей среде, секретарь ЦК Компартии Азербайджана П. И. Чагин вспоминал: «Первомай мы решили провести необычно. Вместо общегородской демонстрации организовали митинги в промысловых и заводских районах, посвящённые закладке новых рабочих посёлков, а затем – рабочие, народные гулянья. Взяли с собой в машину, где были секретари ЦК Азербайджана, Есенина. На маёвке его встретили как старого знакомого».
Сергей Александрович ходил от одной группы гуляющих к другой, читал стихи и пел частушки. Часа через полтора партийная элита отбыла на дачу Чагина в Мардакянах, под Баку. Там был С. М. Киров. Есенин читал стихи из цикла «Персидские мотивы», которые очень понравились Сергею Мироновичу, и он обратился к Чагину:
– Почему ты до сих пор не создал Есенину иллюзию Персии в Баку? Смотри, как написал, как будто был в Персии. В Персию мы не пустили его, учитывая опасности, какие его могут подстерегать. Но ведь тебе же поручили создать ему иллюзию Персии в Баку. Так создай! Чего не хватит – довообразит. Он же поэт, да ещё какой!
Киров заинтересовал Сергея Александровича, и он без конца расспрашивал Чагина о его работе в Одиннадцатой армии в Астрахани.
– Признался, – говорил Чагин, – что лелеет и нежит мечту написать эпическую вещь о Гражданской войне, и чтобы обязательно в центре всего этого эпоса, который должен перекрыть и «Песнь о великом походе», и «Анну Снегину», и всё написанное им, был Ленин.
– Я в долгу перед образом Ленина, – говорил Есенин. – Ведь то, что я написал о Ленине – и «Капитан земли» и «Ещё закон не отвердел», – это слабая дань памяти человека, который не то что как Пётр Первый Россию вздёрнул на дыбы, а вздыбил всю нашу планету.
В Баку поэту было хорошо, но его неудержимо тянуло в Россию. Мысленно Есенин оставался там – в рязанщине, в Константинове, в кругу своей семьи. В стихотворениях этого времени (апрель – май) он подводил итоги прожитых лет, вспоминал о родном доме, о матери и сестре, мечтал о чистой и глубокой любви:
Думы мои, думы! Боль в висках и темени.
Промотал я молодость без поры, без времени.
Как случилось-сталось, сам не понимаю.
Ночью жёсткую подушку к сердцу прижимаю.
Лейся, песня звонкая, вылей трель унылую.
В темноте мне кажется – обнимаю милую.
За окном гармоника и сиянье месяца.
Только знаю – милая никогда не встретится.
Принимаю – приди и явись,
Всё явись, в чём есть боль и отрада…
Мир тебе, отшумевшая жизнь.
Мир тебе, голубая прохлада.
Но на склоне наших лет
В отчий дом ведут дороги.
Повезут глухие дроги
Полутруп, полускелет.
Ведь недаром с давних пор
Поговорка есть в народе:
Даже пёс в хозяйский двор
Издыхать всегда приходит.
Ворочусь я в отчий дом,
Жил и не́ жил бедный странник…
В синий вечер над прудом
Прослезится коноплянник.
Заря окликает другую,
Дымится овсяная гладь…
Я вспомнил тебя, дорогую,
Моя одряхлевшая мать.
Как прежде ходя на пригорок,
Костыль свой сжимая в руке,
Ты смотришь на лунный опорок,
Плывущий по сонной реке.
И думаешь горько, я знаю,
С тревогой и грустью большой,
Что сын твой по отчему краю
Совсем не болеет душой.
Ну, целуй же! Так хочу я.
Песню тлен пропел и мне.
Видно, смерть мою почуял
Тот, кто вьётся в вышине.
Увядающая сила!
Умирать так умирать!
До кончины губы милой
Я хотел бы целовать.
Чтоб всё время в синих дрёмах,
Не стыдясь и не тая,
В нежном шелесте черёмух
Раздавалось: «Я твоя».
И чтоб свет над полной кружкой
Лёгкой пеной не погас —
Пей и пой, моя подружка:
На земле живут лишь раз!
Поэт тосковал по России. Он часто ходил на пристань Баку и наблюдал за приходившими кораблями. В. И. Болдовкин, брат П. И. Чагина, познакомил его с подростком, который управлял рыбачьей лодкой «Пушкин», и Сергей Александрович совершил плавание на ней.
– Как тебя зовут? – поинтересовался Есенин.
– Мамед.
– Ловко ты управляешь парусом, не боишься, что утонешь, ведь это же море.
– Нет, это не море, это бухта. Море там, за островом Нарген.
– А как ты назвал свою лодку?
– Это не я назвал, это папа назвал. Её зовут «Пушкин».
– Я прочёл. А ты знаешь, кто был Пушкин?
– Знаю. Пушкин был мусульманин.
– А что он делал?
– Он ничего не делал, он писал стихи, много-много хороших стихов писал. Он был настоящий писатель.
– Я тоже пишу стихи, много-много пишу стихов, таких же, как Пушкин.
– Нет. Ты хоть и пишешь стихи, но ты всё же ещё не Пушкин. Пушкин был большой писатель.
Мамед улыбался. Улыбался ему в ответ и Сергей.
– Хочешь, Мамед, я прочту тебе свои стихи?
– Почему не хочешь? Хочу. Я люблю русские стихи.
В течение часа Есенин с упоением читал свои стихи. Подплыли к бульвару.
– Ну, Мамед, хорошие мои стихи, такие же, как у Пушкина?
– Хорошие, только грустные. Но всё же ты не Пушкин.
Пристали к берегу. Расплатившись с Мамедом, Сергей Александрович и Болдовкин пошли в «Поплавок». Порядком «нагрузившись», Есенин признал:
– А Мамед прав, я ещё не Пушкин.
В мае Сергей Александрович жил у П. И. Чагина. Высокое положение Петра Ивановича не смущало поэта. Приходил он поздно вечером, а то и ночью, иногда в сильном подпитии.
– Он очень извинялся, что задержался с друзьями, – вспоминал Болдовкин. – В этом состоянии он внушал себе необходимость поездки в Персию и много фантазировал. В нетрезвом виде энергии в нём прибавлялось. Он не мог сидеть на месте, его что-то и куда-то влекло, он не терпел никаких возражений, много спорил, а порой просто буйствовал. По утрам он не раз раскаивался, что «переложил», извинялся. Его виноватая улыбка мгновенно подкупала, и всё как будто продолжалось по-хорошему.
С 9 по 17 мая Есенин лежал в бакинской больнице – сильно простыл. После выписки его видел А. К. Воронский, приехавший в Баку с труппой Московского художественного театра. Александр Константинович оставил описание внешности Сергея Александровича, которое говорит о физическом угасании великого поэта: