Благостную картину в Померанцевом переулке наблюдал и писатель Ю. Н. Либединский: «Странно было увидеть Сергея в удобной, порядливой квартире, где всё словно создано для серьёзного и тихого писательского труда».
Юрий Николаевич застал у Есенина одного из его друзей. С ним произошёл серьёзный и страстный разговор о пути российского крестьянства. Сергей Александрович в разговоре не участвовал, но с интересом следил за дискуссией.
«Я, опираясь на одну из последних работ Ленина, – „О кооперации“ – и на недавние постановления правительства и партии, говорил о возможности другого, кооперативного, социалистического пути развития. Слово „колхоз“ ещё не было произнесено, но оно носилось в воздухе. Речь шла о „переходе“ „к новым порядкам путём возможно более простым, лёгким и доступным для крестьянина“ (курсив В. И. Ленина). Именно эта сторона процесса больше всего интересовала Есенина – он вставлял в наш диалог вопросы о том, что предстоит пережить крестьянству при переходе к социализму, насколько мучительно отзовётся на крестьянине этот процесс перехода, какими душевными изменениями ознаменуется для крестьянина этот переход.
С. Толстая и Е. Есенина (сидят), В. Наседкин, А. Есенина и С. Есенин (стоят)
В начале разговора Сергей сидел на другом краю стола, рядом с женой, возле самовара, потом перешёл на наш конец. Он взял низенькую скамеечку и сел так, чтобы были видны наши лица. Помимо логических доказательств ему нужно было ещё что-то».
Были беседы и темы более близкие Есенину – о поэзии и вообще о литературе, о русском языке.
– Поэт должен чутко прислушиваться к случайным разговорам крестьян, рабочих и интеллигенции, – говорил Сергей Александрович В. Наседкину, – особенно к разговорам, эмоционально сильно окрашенным. Тут поэту открывается целый клад. Новая интонация или новое интересное выражение к писателю идут из живого разговорного языка.
«Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля был настольной книгой. Интересен случай, связанный с этим именем. Как-то Есенин ехал с приятелями В. И. Вольпиным и В. И. Эрлихом. Не успела пролётка остановиться, как была окружена изрядной толпой. С трудом к поэту пробилась женщина лет сорока, чёрненькая, невзрачная. Попросила автограф и назвала свою фамилию – Брокгауз.
– А… словарь? – спросил Александр Сергеевич.
– Да-да, это мой дядя.
– Здесь неудобно. Едем с нами, – предложил Есенин и втащил любительницу автографов на пролётку.
Спутники поэта не слышали его разговора с «Брокгаузихой», очень удивились её внезапному соседству и с присущей им свободой в обращении осведомились, с чего это ему вздумалось прихватить «эту дурёху».
…Есенин до конца жизни мечтал о своём журнале. В. Насед-кин и Софья Андреевна несколько вечеров высчитывали, во что это обойдётся: стоимость бумаги, типографские работы, тираж, авторские гонорары.
Толстая фактически выполняла роль секретаря, принимала участие в подготовке Собрания сочинений Есенина. Она переписала многие стихотворения поэта, и они вскоре стали первоисточником, так как подлинники затерялись. Сергей Александрович не любил держать лишнюю бумагу, раздаривал автографы, и его раздражало стремление жены сохранить каждую написанную им строчку.
– Она заживо из меня музей хочет сделать, – сетовал поэт. – Какой ужас! Как это тяжело. Везде во всём музей.
Софья Андреевна содействовала публикации новых произведений Есенина, ходила с ним по издательствам. О её участии в подготовке Собрания сочинений рассказал редактор Госиздата И. В. Евдокимов:
«Мы уселись за стол. Я выложил стихотворения. Есенин исхудал, побледнел, руки у него тряслись, на лице его, словно от непосильной работы, была глубочайшая усталость, он капризничал, покрикивал на жену, был груб с нею. И тотчас, наклоняясь к ней, с трогательной лаской спрашивал:
– Ты как думаешь, Соня, это стихотворение сюда лучше?
А потом сразу серчал:
– Что же ты переписала? Где же то-то, понимаешь, недавно-то я написал? Ах, ты!..
И так мешались грубость и ласка.
– Соня, почему ты тут написала четырнадцатый год, а надо тринадцатый?
– Ты так сказал.
– Ах, ты всё перепутала! А вот тут надо десятый. Это одно из моих ранних… Нет! Не-е-т! – Есенин задумывался. – Нет, ты права! Да, да, тут правильно».
Память иногда подводила Сергея Александровича. Пришлось записаться в Румянцевскую библиотеку и проверять даты изданий отдельных стихотворений по старым газетам и журналам. К этой работе был привлечён и двоюродный брат поэта Илья.
…В октябре Есенин увлёкся созданием коротких стихотворений. Первыми были написаны «Голубая кофта. Синие глаза…» и «Слышишь – мчатся сани…». В ночь с 4 на 5 октября Сергей Александрович продиктовал жене семь шести– и восьмистрочных стихотворений. Каждое из них – воспоминание о былом и сожаление о потерянной молодости:
Снежная замять крутит бойко,
По полю мчится чужая тройка.
Мчится на тройке чужая младость.
Где моё счастье? Где моя радость?
Всё укатилось под вихрем бойким
Вот на такой же бешеной тройке.
Впрочем, и настоящий день не радовал поэта. Думаем, нелегко было Софье Андреевне записывать это:
Не криви улыбку, руки теребя,
Я люблю другую, только не тебя.
Ты сама ведь знаешь, знаешь хорошо —
Не тебя я вижу, не к тебе пришёл.
Проходил я мимо, сердцу всё равно —
Просто захотелось заглянуть в окно.
«Как такое можно диктовать женщине, с которой живёшь?» – спросит иной читатель. Согласны, это крайняя форма эгоизма. Главное – выразить себя, а как это воспримет человек, к которому относится это лирическое откровение, – вопрос второстепенный; поэта, витающего в эмпиреях, он не касается. Своим отношением к близким ему людям Есенин почти всех отринул от себя. В итоге он оказался в тесном кольце собутыльников, которые лицемерно восхищаясь божественным даром поэта, вели его к гибели.
Мать Софьи Андреевны писала подруге о зяте:
«Сейчас мне одна знакомая рассказала, что Соню обвиняют, что она не создала ему „уюта“. Да какой же можно было создать уют, когда он почти всё время был пьян, день превращал в ночь и наоборот. Постоянно у нас жили и гостили какие-то невозможные типы, временами просто хулиганы, пьяные, грязные. Наша Марфа с ног сбивалась, кормя и поя эту компанию.
Всё это спало на наших кроватях и тахте, ело, пило и пользовалось деньгами Есенина, который на них ничего не жалел. Зато у Сони нет ни башмаков, ни ботиков, ничего нового, всё старое, прежнее, совсем сносившееся. Он всё хотел заказать обручальные кольца и подарить ей часы, да так и не собрался».
Это крик души матери, исстрадавшейся за свою дочь. Мучились и родители поэта, хотя близко редко соприкасались с сыном.
«Дорогой Серёжа, – молил его отец, – пожалей себя ради нас и твоих сестёр, все наши надежды только на тебя. Ты всё ещё молодой годами, ты должен жить долго на земле, у тебя есть мозги и знаменитый талант. Нет ничего, чего бы тебе не хватало. Зачем ты губишь себя, чего тебе не хватает…
Дорогой Серёжа! Я слёзно прошу тебя покончить с этой злой пьянкой».
Первое время (сентябрь – октябрь) Есенин ещё более-менее сдерживался, особенно при визитах младшей сестры.
– Оберегая меня, – говорила Шура, – от меня скрывали разные неприятности. Не знала я того, что между Сергеем и Соней идёт разлад. Когда я приходила, в доме было тихо и спокойно, только немножечко скучно. Видела, что Сергей чаще стал уходить из дома, возвращался нетрезвым и придирался к Соне. Но я не могла понять, почему он к ней так относится, так как обычно в таком состоянии Сергей был нетерпим к людям.
Больше знал и видел будущий родственник Сергея Александровича В. Ф. Наседкин. Обычно он приходил в Померанцев переулок к пяти часам вечера, к обеду, после которого Есенин читал новые стихи, для гостей. Заходил спор: какие из них лучше. Есенин слушал и улыбался.
Но всё чаще стали выпадать дни, когда Василий Фёдорович предпочитал оставаться дома, хотя сердцем рвался к Кате, сестре друга:
«Пьяный, Есенин стал невозможно тяжёл. От одного стакана вина он уже хмелел и начинал „расходиться“. Бывали жуткие картины. Тогда жена его Софья Андреевна и сестра Екатерина не спали по целым ночам.
Трезвый Есенин, с первого взгляда, мало походил на больного. Только всматриваясь в него пристальней, я замечал, что он очень устал. Часто нервничал из-за пустяков, руки его дрожали, веки были сильно воспалены. Хотя бывали и такие дни, когда эти признаки переутомления и внутреннего недуга ослабевали.
В первый и во второй день после запойной полунедели до обеда Есенин обыкновенно писал или читал. Писал он много, случалось до восьми стихотворений сразу. В трезвом виде Есенин никого не принимал».
Много писал, но и пил, и скандалил довольно. Это сочетание работы творческой мысли с пьяным разгулом и дебошами поражает. А. А. Берзинь вспоминала, что ей не раз приходилось вытаскивать Есенина из ресторана «Ампир», где он, допившись до беспамятства, колотил вдребезги посуду и зеркала. Как-то утром Анне Абрамовне позвонила Толстая и попросила её срочно приехать:
– Есенин громит квартиру!
Берзинь приехала и увидела полный разор: в столовой было перебито всё, что можно было разбить, вплоть до люстры и стёкол в рамках портретов Л. Н. Толстого. Оказывается, разбивая их, Есенин кричал:
– Надоела мне борода, уберите бороду!
В момент приезда Берзинь он лежал на груде черепков, пьяный и грязный. Анне Абрамовне стоило большого труда уговорить его подняться, пройти в ванную и привести себя в порядок. Но и после этого он не угомонился: когда Софья Андреевна попыталась подойти к нему, Есенин ударил её по лицу и перебил переносицу. Пришлось вызывать врача.
Дикие выходки поэта отвращали от него истинных друзей. Он умудрился рассориться даже с родными.