Присоединяюсь целиком к мнению А. В. Луначарского, со своей стороны подчёркиваю, что антисоветский круг, прежде всего эмиграция, в полной мере используют суд над Есениным в своих политических целях».
В отношении Кремлёвской больницы И. В. Вардин лукавил, чтобы придать больший вес болезни Сергея Александровича. «Настоящее время», о котором Илларион Виссарионович упоминает в письме, – это первые дни после его написания (12 ноября и следующие). Именно в это время поэт, не разгибаясь, работал над поэмой «Чёрный человек» и в Кремлёвской больнице быть не мог. Но Вардину очень хотелось помочь больному человеку, поэтому он и поступился несколько печальной правдой.
…Время шло, положительной реакции со стороны суда не было, и Есенин запаниковал. Неожиданно помогла сестра Катя. Где-то в начале двадцатых чисел ноября Сергей Александрович ночевал у неё в Замоскворечье.
– Тебе скоро суд, Сергей, – напоминала Катя утром. – Выход есть, ложись в больницу. Больных не судят. А ты, кстати, поправишься.
Есенин печально молчал. Через несколько минут он, словно сдаваясь, промолвил:
– Хорошо, да… я лягу.
А ещё через некоторое время сказал более твёрдо:
– Правда. Ложусь. Я сразу покончу со всеми делами.
…Друг Есенина, непутёвый поэт Иван Приблудный, сделал хороший жизненный выбор – женился на дочери известного специалиста по шизофрении П. М. Зиновьева. К нему и обратилась 26 ноября за помощью С. А. Толстая:
– Пётр Михайлович, покорнейше прошу помочь… Сергей Александрович согласился на госпитализацию. Умоляю вас оформить сегодня, завтра он может передумать.
Есенина устроили в Психиатрическую клинику 1-го Московского государственного университета (Б. Пироговская, Божениновский переулок, 1/121). Директором клиники был профессор П. Б. Ганнушкин. Лечение оказалось платным – 150 рублей за месяц. Таких денег у Софьи Андреевны не было, пришлось изыскивать. Чтобы обезопасить супруга от выдачи его судебным органам, Толстая взяла оберегающую его справку: «Контора Психиатрической клиники сим удостоверяет, что больной Есенин С. А. находится на излечении в Психиатрической клинике с 26 ноября с. г. и по настоящее время; по состоянию своего здоровья не может быть допрошен на суде. Ассистент клиники (подпись)».
Одной из первых посетительниц Сергея Александровича была А. А. Берзинь. Анна Абрамовна хорошо знала А. Я. Аронсона, лечащего врача Есенина, и поэтому сначала зашла к нему. Александр Яковлевич осведомился, нет ли режущих и колющих предметов в её свёртке, верёвок или шнурков.
– Почему вы об этом спрашиваете? – удивилась Анна Абрамовна.
– Потому, что Сергей Александрович очень плох, и если бы он был не Есенин, то мы бы его держать в клинике не стали, так как его болезнь давно и подробно изучена и для нас не представляет интереса.
И Александр Яковлевич Аронсон назвал по-латыни эту болезнь[85].
– Впрочем, – сказал он, – идите, он ждёт вас.
Дверь в палату Есенина была открыта настежь, и Берзинь спросила: почему?
– Здесь везде двери открыты, – ответил Сергей Александрович. – Только я никуда не хожу, я их всех боюсь. Сегодня в женском отделении одна бегала с бритвой, с лезвием от безопасной бритвы, и я испугался.
Поговорили о том о сём. Потом Сергей Александрович читал стихи, в том числе новые. Анна Абрамовна попросила его задержаться в клинике, не выписываться. Обещал.
Перед уходом Берзинь опять зашла к врачу. Александр Яковлевич спросил её:
«– Ну, как вы его находите?
– Просто прелестным, он давно таким не был. Вы напрасно меня пугаете, Александр Яковлевич.
Он грустно покачал головой:
– Зачем же мне вас пугать, я просто предупреждаю вас, чтобы вы не обольщались несбыточными надеждами.
– Я не понимаю, что вы хотите сказать.
– То, что Сергей Александрович неизлечимо болен и нет никакой надежды на то, что он поправится.
– Вы с ума сошли, – вырвалось у меня невольно. – Если у вас все такие безнадёжные больные, то вам просто нечего будет делать.
– Вы же понимаете, что я говорю всё это, вполне понимая, как это серьёзно, – начал опять Александр Яковлевич, – не надейтесь ни на что…
– То есть вы хотите сказать, что Сергей Александрович недолговечен?
– Да.
– А если мы заставим его лечиться насильно?
– Это тоже не достигнет цели…
– Что же, он не проживёт и пяти лет?
– Нет.
– И трёх лет не проживёт?
– Конечно, нет!
– А год?
– И года не проживёт!
– Так как же это? Я не понимаю…
– Вы успокойтесь, идите домой, а завтра поговорим ещё.
Но как можно успокоиться, когда ассистент Ганнушкина, человек, который так хорошо относился ко мне и к Сергею Александровичу, сказал, что Есенин обречён…»
На следующий день Аронсон поставил всё на своё место в отношении заболевания Есенина: «Эта болезнь нами досконально изучена, и… огромный процент смертности, именно самоубийств».
Великий поэт оказался слабовольным человеком, а шанс уйти от ранней гибели у него был. За границей Дункан показывала его лучшим врачам, и они предупреждали её «ребёнка» о пагубности для него алкоголя. Вот письмо на его имя от 19 июня 1923 года (!) одного из них:
«Господин Есенин.
Передо мной был только поэт, только мозг, гибель которого я чувствую, спасти который я хотела. Это поэта я хотела вырвать из злополучного для Вас бытия, которым является обстановка, в которой Вы пребываете в Париже и везде в Европе с тех пор, как Вы уехали из России. Можно ли подумать без грусти, что уже два года Вы ничего не творили, что всё, что красиво и чисто в Вашей душе, стирается каждодневно от соприкосновения с пошлым бытием. Вы только пьёте и любите, и вот и всё – ничего не остаётся, так как Вы любите не только сердцем, так как Вы не можете набраться достаточно энергии для того, чтобы спастись от самого себя.
Вы подлинно больны, верьте мне; Вас можно теперь ещё вылечить, но через несколько месяцев будет слишком поздно. Чувствуете ли, что я Вам говорю очень искренно и Вам надо быть немножко разумнее, Вы не имеете права ни убить поэта, ни понизить человека, каким Вы являетесь. Если бы я обладала какой-то душевной силой, которая внедрила бы в Вас одну только мудрость: не пить больше, я считала б себя благословенной богами.
Увы, не больше как очень преданная Вам Габриэль Мармион»
…Но вернёмся в нашу московскую клинику. Есенина поместили в светлой просторной комнате на втором этаже. За окном были видны деревья зимнего сада. Внимание Сергея Александровича привлёк клён, росший вдали. Воображение поэта перенесло этот клён в родное Константиново и вызвало размышления о прожитой жизни:
Клён ты мой опавший, клён заледенелый,
Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой?
Или что увидел? Или что услышал?
Словно за деревню погулять ты вышел
И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,
Утонул в сугробе, приморозил ногу.
Софья Андреевна ежедневно ходила к мужу и часами просиживала у него. Сёстры и Наседкин бывали реже, но вообще посетителей хватало.
Писатель М. Д. Ройзман вспоминал:
– Я приехал в клинику в тот час, когда приём посетителей закончился, и ассистент Ганнушкина доктор А. Я. Аронсон объяснил, что у Есенина уже было несколько посетителей, он волновался, устал и больше никого к нему пускать нельзя. Аронсон посоветовал приехать в клинику через три дня, чуть раньше приёма посетителей, чтобы первым пройти к Есенину.
На пятый день нахождения Сергея Александровича в клинике в историю его болезни внесли заключение. В нём отмечалось наличие у больного признаков галлюцинации и белой горячки. В остальном здоровье признавалось удовлетворительным. Но окружающие поэта обратили внимание на его возбуждённое состояние. Олег Леонидов был поражён его необычной весёлостью и навязчивыми разговорами о смерти.
30 ноября Есенин написал стихотворение, в котором обращался к нелюбимой женщине:
Какая ночь! Я не могу.
Не спится мне. Такая лунность.
Ещё как будто берегу
В душе утраченную юность.
Подруга охладевших лет,
Не называй игру любовью…
Конечно, в подруге охладевших лет поэта Софья Андреевна увидела себя, и ей было неприятно, что Есенин не верит в искренность её чувств, называя их игрой:
Ведь знаю я и знаешь ты,
Что отлюбили мы давно,
Ты не меня, а я – другую,
И нам обоим всё равно
Играть в любовь недорогую[86].
Отношения между супругами обострялись с каждым днём, с каждым его новым стихотворением:
Не тебя я люблю, дорогая,
Ты – лишь отзвук, лишь только тень.
Мне в лице твоём снится другая,
У которой глаза – голубень.
Пусть она и не выглядит кроткой
И, пожалуй, на вид холодна,
Но она величавой походкой
Всколыхнула мне душу до дна.
Величавой походкой отличалась Августа Миклашевская, которой Есенин в своё время посвятил целый цикл стихотворений. Софья Андреевна сразу поняла, что муж неслучайно вспомнил её. Действительно, перед тем как лечь в больницу, Есенин встречался с актрисой и просил навестить его. Миклашевская не пришла ни разу.
1 декабря Толстая отметила в календаре: «У Сергея. Трудный день». В этот день Сергей Александрович вывалил на несчастную женщину кучу грязных обвинений: вышла за него из эгоистических побуждений, стремилась подмять его, подчинить своей воле и по злому умыслу «упекла» его в психиатрическую клинику.
На следующий день роковая запись Софьи Андреевны: «Первый разговор о расхождении». То есть о разводе.
4 декабря Есенин написал стихотворение «Ты меня не любишь, не жалеешь…», в котором опять обыгрывалась тема угаснувшей любви: