Первый из них вспоминал:
– Свеженький член ВКП(б), то есть Блюмкин, жил тогда в «Метрополе», называвшемся 2-м Домом Советов. Мы почти каждую ночь его провожали, более или менее рискуя своими шкурами. Ведь среди пылких бомбошвырятелей мог найтись и такой энтузиаст этого дела, которому было бы в высшей степени наплевать на всех подопечных российского Аполлона. Слева обычно шёл я, а справа – Есенин, посерёдке – Блюмкин, крепко-прекрепко державший нас под руки.
«Известное дело – имажинисты!» В конце 1920 года Сергей Есенин выступал с неказистым номером в цирке. Каждое своё появление на арене (их было четыре) отмечал с приятелями. Застолья оканчивались обычно ночью. Расходились поздно, догорланивая на улице стихи и прозу.
Как-то Сергей поделился с Анатолием Мариенгофом и Почём-Солью своими впечатлениями о недавней поездке в Харьков, главным из них было знакомство с Евгенией Лившиц. Девушка любила поэзию. Посреди маленького круглого двора, сидя на телеге, они говорили о рифме: о преимуществах неполной, о неприличии глагольной, о барабанности составной и приятности усечённой.
Женя глядела на луну, а Есенин – в её библейские глаза; ему нравилось, что слово «рифма» она произносила «рыфма»; и он ласково называл её Рыфмочка. Горланя на всю улицу, Сергей требовал от приятелей, чтобы они подтвердили сходство Рыфмочки с возлюбленной иудейского царя Соломона, прекрасной Суламифью. Мариенгоф поддразнивал приятеля:
– Она прекрасна, как всякая еврейская девушка, только что окончившая в Виннице гимназию и собирающаяся на зубоврачебные курсы в Харьков.
В разгар «дискуссии» раздался пронзительный свисток, и на плохо освещённой улице замелькали фигуры милиционеров. Из груди Есенина вырвалось:
– Облава!
Имея недавний опыт общения со стражами правопорядка (арест агентами ВЧК), Сергей бросился бежать, приятели – за ним. Позади слышались свитки и тяжёлое плюханье сапог. На беду Почём-Соли, у него раскрылся портфель, и из него полетели бумаги, которые он стал судорожно собирать. Есенин и Мариенгоф ждать его не стали и скоро оказались в спасительной тиши Гранатного переулка. Там Сергей забежал в первую же подворотню и забился в какой-то угол. Вскоре пожаловали нежданные гости. Они обыскивали двор, и Сергей слышал чей-то приказ:
– Стрелять, если побежит!
У Есенина лихорадочно стучали зубы. Чтобы унять дрожь, он вставил меж дёсен палец. Никого не обнаружив, милиционеры ушли, а Сергей, выждав какое-то время, побежал «домой».
Домом ему в это время служил угол, предоставленный знакомым в Георгиевском (Вспольном) переулке у Патриарших прудов. Вот что писал о новом жилье поэта Мариенгоф: «Крохотные комнатушки с низкими потолками, крохотные оконца, крохотная кухонька с огромной русской печью, дешёвенькие обои, словно из деревенского ситца, пузатый комод, классики в издании приложения к „Ниве“ в цветистых переплётах – какая прелесть! Будто есенинская Рязань».
Соседкой поэтов (Сергей жил вместе с Мариенгофом) была девяностотрёхлетняя старушка. Хозяин предупредил поселенцев:
– Барышня она.
– Хорошо. Хорошо. Будем, Семён Фёдорович, к девичьему её стыду без упрека.
Мариенгофа бабуся звала «чёрным», Есенина – «белым». Семёну Фёдоровичу жаловалась на них:
– Опять ноне привёл белый…
– Да кого привёл, бабушка?
– Тьфу, сказать стыдно.
– Должно, знакомую свою, бабушка.
– Тьфу! Тьфу!.. К одинокому мужчине, бессовестная. Хоть бы меня, барышню, постыдились.
А как-то попросила того же Семёна Фёдоровича:
– Уважь, батюшка, скажи ты чёрному, чтобы муку не сыпал.
– Какую муку, бабушка?
– Смотреть тошно: муку всё на нос сыплет. И пол мне весь мукой испакостил. Метёшь! Метёшь!
Поэты подшучивали над «девицей», но привыкли к ней и посвоему любили её. В своё временное жилище шли с некоторым беспокойством:
– Всякий раз, возвращаясь домой, мы с волнением нажимали пуговку звонка: вдруг да и некому будет открыть дверь – лежит наша бабушка-барышня бездыханным телом. Глядь: шлёпает кожаной пяткой, кряхтит, ключ поворачивая. И отляжет камешек от сердца до следующего дня.
…Вот в этом уютном гнёздышке дожидались Есенин и Мариенгоф возвращения приятеля. Почём-Соль явился только утром – не помогли мандаты с печатями и грозными подписями, которые милиция обнаружила в его портфеле.
– Чего, олухи, побежали? – обрушился он на друзей. – Вшей из-за вас, чертей, понабрался, ночь не спал. Проститутку пьяную в чувство приводил. Бумажник упёрли.
Друзья возражали:
– Вот тебе, Почём-Соль, и мандат, а ещё грозишь: «Имею право ареста до тридцати суток!» А самого в каталажку, пфф…
– Вовсе не «пфф»! А спрашивали: «Кто были с вами?» Говорю: «Поэты Есенин и Мариенгоф».
– Зачем сказал?
– А что, мне всю жизнь из-за вас, дьяволов, в каталажке сидеть?
– Ну?
– Потом: «Почему побежали?» – «Потому, – отвечаю, – идиоты». Хорошо, что дежурный попался толковый. «Известное дело, – говорит, – имажинисты» – и отпустил, не составив протокола.
Словом, в тот злополучный день Есенин легко отделался, но, как писал когда-то Фёдор Глинка по поводу гибели любимого поэта Сергея Александровича, «а рок его подстерегал».
Шутка. Из заграницы Сергей Есенин привёз десяток неподъёмных чемоданов всяческого добра, среди которого были цилиндр и чёрная накидка на белой шёлковой подкладке. Однажды в этом опереточном наряде он разгуливал с начинающим писателем В. П. Катаевым по ночной Москве, пугая редких прохожих. На углу Тверского бульвара и Никитских ворот друзья заметили дряхлого извозчика, уныло ожидавшего клиентов.
Извозчик дремал на козлах. Есенин осторожно подошёл к дрожкам, вскочил на их переднее колесо и, заглянув в лицо старика, пощекотал ему бороду. Извозчик очнулся, увидел барина в цилиндре и решил спросонья, что спятил. А пассажир из прошлой жизни (при царе-батюшке) предложил:
– Давай, старче, садись на дрожки, а я сяду на козлы и лихо тебя прокачу! Хочешь?
– Ты что? Не замай! – испугался извозчик. – Не хватай вожжи! Ишь фулиган! – закричал он в испуге и пригрозил позвать милицию.
Но тут произошло чудо: Есенин вдруг улыбнулся прямо в лицо хозяина дрожек такой доброй, ласковой и озорной улыбкой, его детское личико под чёрной трубой шёлкового цилиндра осветилось таким простодушием, что извозчик вдруг и сам засмеялся всем своим беззубым ртом. После этого они трижды поцеловались, как на Пасху. И мы ещё долго слышали за собой бормотание извозчика не то укоризненное, не то поощрительное, перемежающееся дребезжащим смехом.
…Этот рассказ о Королевиче, как называет Валентин Петрович великого поэта, озорника и буяна, он закончил многозначительной фразой:
– Это были золотые денёчки нашей лёгкой дружбы. Тогда он ещё был похож на вербного херувима.
Предчувствие. В 20-е годы XX столетия в Кривоколенном переулке Москвы располагалась редакция первого толстого советского журнала «Красная новь», вокруг которого крутились все поэты и писатели того времени. С напором, присущим почти всем провинциалам, «атаковал» журнал и одессит В. П. Катаев. За короткий промежуток времени он познакомился в редакции со всеми знаменитостями. Да что познакомился! Со многими подружился, а с некоторыми сошёлся на «ты».
Об одном из таких сближений Валентин Петрович писал позднее: «Однажды по дороге в редакцию я познакомился с наиболее опасным соперником Командора, широко известным поэтом – буду называть его с маленькой буквы королевичем, – который за несколько лет до этого сам предсказал свою славу:
Разбуди меня завтра рано,
Засвети в нашей горнице свет.
Говорят, что я скоро стану
Знаменитый русский поэт».
По-видимому, многие из читателей сразу вспоминают автора этих строк – гениального русского лирика С. А. Есенина. Но классик (или почти таковой) был не слишком высокого мнения о своих читателях, поэтому дал весьма обстоятельную расшифровку личности Королевича[89]: «Он был в своей легендарной заграничной поездке вместе с прославленной на весь мир американской балериной-босоножкой, которая была в восхищении от русской революции и выбегала на сцену Большого театра в красной тунике, с развёрнутым красным знаменем, исполняя под звуки оркестра свой знаменитый танец „Интернационал“».
Из дальнейшего описания истории покорения Королевичем Босоножки все сомнения рассеиваются, и читатель понимает, что речь идёт именно о Есенине и его заморской супруге Айседоре Дункан. Это, конечно, сразу и многократно увеличивает интерес к случайному знакомству, происшедшему как бы на наших глазах.
– Во мне всё вздрогнуло: это он! Мы назвали себя и пожали друг другу руки. Я не ошибся. Это был он. Но как он на первый взгляд был не похож на того молодого крестьянского поэта, самородка, образ которого давно уже сложился в моём воображении, когда я читал его стихи: молодой нестеровский юноша, почти отрок, послушник, среди леса тонких молодых берёзок легкой стопой идущий с котомкой за плечами в глухой, заповедный скит, сочинитель «Радуницы». Или бесшабашный рубаха-парень с тальянкой на ремне через плечо. Или даже Ванька-ключник, злой разлучник, с обложки лубочной книжки. Словом, что угодно, но только не то, что я увидел: молодого мужчину, я бы даже сказал господина, одетого по последней парижской моде, в габардиновый светлый костюм – пиджак в талию, – брюки с хорошо выглаженной складкой, новые заграничные ботинки, весь с иголочки, только новая фетровая шляпа с широкой муаровой лентой была без обычной вмятины и сидела на голове аккуратно и выпукло, как горшок. А из-под этой парижской шляпы на меня смотрело лицо русского херувима с пасхально-румяными щёчками и по-девичьи нежными голубыми глазами, в которых, впрочем, я заметил присутствие опасных чёртиков, нечто настороженное: он как бы пытался понять, кто я ему буду – враг или друг. И как ему со мной держаться.