К нашему разговору стал прислушиваться рядом сидящий тип, выставив нахально ухо. Заметя это, я сказал: „Дай ему в ухо пивом“. После чего гражданин этот встал и ушёл. Через некоторое время он вернулся в сопровождении милиционера и, указав на нас, сказал, что „это контрреволюционеры“. Милиционер пригласил нас в 47 отд. милиции. По дороге в милицию я сказал, что этот тип клеветник и что такую сволочь надо избить. На это со стороны неизвестного гражданина последовало:
– Вот он, сразу видно, что русский хам-мужик.
На что я ему ответил:
– А ты жидовская морда.
По дороге в милицию и в самом здании милиции мы над этим типом издевались, причём и он не оставался в долгу. В комнате, где мы были помещены, на вопрос, из каких я происхожу, заданный дежурным милиционером, я под испанскую серенаду пропел, что „вышли мы все из народа“, причём слова не коверкал и не придавал им еврейского акцента. В милиции я не говорил, что Троцкий и Каменев хотя и происходят из еврейской семьи, но сами не любят жидов. В милиции вообще никаких разговоров о „жидах“ и политике не было.
Признаю себя виновным в оскорблении типа, нас задержавшего, оскорбление наносил словами „жидовская морда“, причём отмечаю, что и тот в свою очередь также оскорблял нас вперёд „русскими хамами-мужиками“. Более показать ничего не имею».
Судебное разбирательство «дела» поэтов нашло широкий отклик в прессе. Большинство корреспондентов склонялись к тому, что данное происшествие наглядно отображает неприглядную картину жизни литературной богемы.
Председателем товарищеского суда был Демьян Бедный. «Издали глядя, – писал И. Степной, – казалось, словно сидела десятипудовая туша, шея которой сливалась с головой, а глаза, обрамлённые тучными, отвислыми щеками да тройным подбородком, поблёскивали словно из колодца». Он зло перебивал выступавших и бросал свои реплики:
– Антисемиты проклятые, писателями ещё считаются, вам место не в Доме печати.
По газетным отчётам с краткой обвинительной речью выступил т. Сосновский[93]. Он сравнил обвиняемых с пациентом, пришедшим к врачу с жалобой на маленький прыщик, но по этому прыщику врач определяет дурную болезнь.
– И в данном случае, – говорит тов. Сосновский, – перед нами маленький прыщик, ибо я не склонен считать обвиняемых антисемитами в стиле Пуришкевича. Но этот прыщик вскрывает всю их внутреннюю гниль. Нам было некогда заняться оздоровлением наших литературных нравов. Но теперь этот инцидент диктует такую необходимость. Из среды советской литературы надо изгнать кабацкие традиции литературной богемы, унаследованные от Куприна и ему подобных.
Игнорируя потуги кремлёвских авторитетов (Д. Бедный жил в Кремле, а Сосновский бывал там по долгу службы) и большевистской прессы, писатели почти единодушно встали на сторону обвиняемых:
«Львов-Рогачевский сказал, что в произведениях обвиняемых можно отметить не только отсутствие антисемитизма, но даже любовь к еврейскому народу. Писатель А. Эфрос указывал, с поэтами Орешиным и Клычковым он встречается ежедневно в течение нескольких лет и не заметил с их стороны никаких антисемитских выпадов, хотя, как еврей, он был бы к ним особенно чуток.
Такое же показание сделал писатель Андрей Соболь. Тов. Сахаров, в течение пяти лет живший вместе с Есениным, отмечает случаи пьянства и дебоширства с его стороны, но отвергает возможность проявления им антисемитизма. Поэт Герасимов в своей характеристике поэтов Орешина и Клычкова отметил, что с первых дней революции они работали в Пролеткульте, работали честно, причём ему в течение нескольких лет приходилось общаться с ними и опять-таки он не наблюдал у них никаких антисемитских уклонов.
С защитительной речью выступил т. В. П. Полонский, призывавший судить поэтов за хулиганство, за пьянство, за дебоширство, но отнюдь не за антисемитизм, которого он в их деяниях не усматривает».
К счастью для четвёрки поэтов, писатели проявили профессиональную солидарность с ними. И суд ограничился лишь товарищеским порицанием. Приговор был оглашён 13 декабря:
«Товарищеский суд признал, что поведение поэтов в пивной носило характер антиобщественного дебоша, и постановил объявить поэтам Есенину, Клычкову, Орешину и Ганину общественное порицание. Суд считает, что инцидент с четырьмя поэтами ликвидируется настоящим постановлением товарищеского суда и не должен служить в дальнейшем поводом или аргументом для сведения личных счётов. Поэты Есенин, Клычков, Орешин и Ганин должны иметь полную возможность по-прежнему продавать свою литературную работу».
15 декабря постановление товарищеского суда писателей было опубликовано в «Известиях ВЦИК». Есенин и его приятели избегли рассмотрения их «дела» официальным органом власти – Народным судом.
Против ли я жидов? С 19 на 20 января 1924 года Есенин вновь «засветился» – очередной скандал в кафе литераторов. Через день страна была потрясена кончиной главы государства В. И. Ленина. Казалось бы, не до заурядного происшествия, случившегося в одной из московских забегаловок. Нет! Газета «Рабочая Москва» сочла уместным 22 января (!) откликнуться на этот инцидент статьёй «Новые подвиги поэта Есенина»:
«Во втором часу ночи, 19 января в кафе „Домино“, на Тверской улице, зашёл прославившийся своими пьяными выходками поэт Есенин. Есенин был сильно пьян. Швейцар пытался не пустить пьяного в кафе, Есенин набросился на швейцара и силой ворвался в помещение.
– Бей конферансье, – закричал скандальный поэт.
Завязался скандал. Швейцар вызвал милицию. Явился постовой милиционер Громов и предложил Есенину:
– Пожалуйте в 46 отделение…
Но справиться одному милиционеру с буйным Есениным было не под силу. Пришлось звать дворника.
По дороге Есенин совсем вошёл в азарт. Дворник и милиционер, не согласившиеся с его лозунгом – „Бей жидов, спасай Россию“, были избиты. При этом поэт совершенно не стеснялся в выражениях, обзывая своих спутников „жандармами, старой полицией, сволочью“ и т. д. Попутно обругал Демьяна Бедного и Сосновского.
В отделении Есенин продолжал буйствовать, кричать и ругаться. Пришлось вызвать врача, определившего у Есенина сильную степень опьянения и нервного возбуждения. На утро, вытрезвившись, Есенин был отпущен под подписку. Это уже третья по счёту подписка».
Упомянутые в газете кремлёвский поэт Д. Бедный и «маленький картофельный журналистик» Л. С. Сосновский приложили немало усилий, чтобы «дело четырёх поэтов» перевести на политические «рельсы». Естественно, что Есенин не питал к ним ни любви, ни уважения. Крайне мнительный и ранимый, он помнил все обиды (в том числе мнимые) и никому не прощал их (даже родителям).
Но вернёмся к событиям 19–20 января. Как упоминается выше, Сергей Александрович был препровождён в 46-е отделение милиции. Там был составлен следующий протокол:
«Сего числа в отделение явился милиционер поста № 231 Громов, который, доставив с собой неизвестного гр-на в нетрезвом виде, заявил: „Ко мне на пост пришёл служащий из кафе „Домино“ и попросил взять гражданина, который произвёл драку. Когда я пришёл туда и попросил выйти его из кафе и следовать в отделение, он стал сопротивляться; но при помощи дворников его взяли и силой доставили в отделение. Дорогой он кричал: „бей жидов“, „жиды предали Россию“ и т. д. Прошу привлечь гражданина к ответственности по ст. 176 за погромный призыв“.
Допрошенный по сему делу, по вытрезвлении, неизвестный назвался гражданином Есениным Сергеем Александровичем, проживающим в санатории для нервнобольных, Полянка, дом 52».
На следующий день, придя в полное сознание, Есенин всё отрицал, ссылаясь на то, что ничего не помнит. Наговор милицейских злыдней? Но вот показания Ю. Ю. Эрлиха, одного из свидетелей безобразной сцены:
«Я сидел в клубе поэтов и ужинал. Вдруг влетели туда Есенин и Ганин. Не говоря ни слова, Есенин и Ганин начали бить швейцара и, продолжая толкать и бить присутствующих, добрались до сцены, где начали бить конферансье. Пришедший милиционер просил всех разойтись, но Есенин начал бить по лицу милиционера, последний при помощи дворника усадил его на извозчика и отправил в отделение. Он, Есенин, всё же бил опять дворника и милиционера. Подбежавший второй милиционер на помощь получил от Есенина несколько ударов по лицу. Затем Есенин начал бить дворников на протяжении всей дороги».
Есенин ушёл не просто из санатория, а из лечебного заведения для нервных больных. В медицинском заключении, выданном ему на руки, говорилось, что он «страдает серьёзным нервным и психическим заболеванием, выражающимся в серьёзных приступах расстройства, в навязчивых идеях и отклонениях». Это было серьёзное предупреждение профессионалов, которому великий поэт не внял.
Дело о скандале 20 января 1924 года суд приобщил к предыдущему – от 15 сентября 1923 года – и вынес постановление: «Есенин С. А., 28 лет, из гр-н Рязанской губернии и уезда, с. Константиново, беспартийный, не судившийся, поэт обвиняется
Во 1-х в хулиганстве, публичном оскорблении милиционера и в неподчинении законному распоряжению органа милиции, т. е. в преступлениях, предусмотренных 88, 176, 219 ст. ст. Уголовного кодекса, имевшим место 15 сентября 1923 года в кафе „Стойло Пегаса“
и 2) в тех же преступлениях, имевших место 20 января 1924 г. в кафе „Домино“. Вследствие сего и на основании ст. ст. 25, 29, 34 Уголовного кодекса, гр-н Есенин подлежит суду нарсуда Краснопресненского района. В судебное заседание подлежит вызову Есенин и следующие свидетели».
Выполнять требования Народного суда Краснопресненского района Есенин не собирался и бравировал своим «геройством». 9 февраля это вызвало очередной конфликт. Некий Семён Майзель заявил в 46-е отделение милиции:
«Сего числа около часу ночи я зашёл в кафе „Стойло Пегаса“ в доме 37 по Тверской улице и услышал, как гр. Есенин в нетрезвом виде говорил следующее:
– По делу моему жидов мне наплевать, и никого я не боюсь.