На моё возражение, что на него никто плевать не хочет, гр-н Есенин набросился на меня, но был удержан публикой и администрацией, нанеся при этом ряд оскорблений нецензурными словами. Прошу гр-на Есенина привлечь к законной ответственности».
В своих показаниях Есенин руководствовался основным принципом обвиняемых – всё отрицать: не знаю, не помню, на меня наговаривают. Читайте:
«В кафе „Стойло Пегаса“ никакого скандала я не делал, хотя был немного выпивши. Сего числа, около 2-х часов ночи я встал от столика и хотел пойти в другую комнату. В это время ко мне подошёл какой-то неизвестный мне гражданин и сказал мне, что я известный скандалист Есенин и спросил меня: против ли жидов я или нет, – на что я выругался, послав его по матушке, и назвал его провокатором. В это время пришли милиционеры и забрали меня в 46 отделение милиции. Ругал ли я милиционеров взяточниками и проч., я не помню».
Милиционер Шубин подтвердил показания «потерпевшего»: «Я был вызван в кафе „Стойло Пегаса“ к буйствовавшему там гражданину Есенину. Есенин действительно кричал и скандалил с посетителями, выходить из кафе отказывался и назвал милиционера „взяточником, мерзавцем“ и ругался площадной бранью».
В показании представителя власти значимо определение «буйствовавший». То есть в кафе 9 февраля произошла не словесная перепалка между двумя субъектами, а действительно разразился скандал. Итогом его стало заведение на поэта ещё одного уголовного дела.
Есенин не имел собственного жилья, а потому нигде не был прописан. Милиция обыскалась его, а когда нашла, потребовала свидетельство о месте его проживания.
«Справка.
Дана сия 46 отделению милиции в том, что проживающий в доме 2/14 по Брюсовскому переулку в доме „Правды“ С. А. Есенин находился в Шереметьевской больнице[94] на излечении порезанной руки.
20 февраля 1924 года. Комендант домов „Правды“».
В этот же день посланец 46-го отделения милиции явился в больницу с требованием выдать ему лицо, указанное в предписании суда. Есенин находился в очень тяжёлом состоянии, и администрация больницы дала 46-му отделению милиции заключение о невозможности выписки пациента.
Появление милиционера в больнице вызвало тревогу его друзей: сегодня поэта не выдали блюстителям закона, а завтра? За помощью обратились к А. А. Берзинь, которая имела связи в высоких сферах. При её содействии 10 марта Есенина перевели в Кремлёвскую больницу, куда милиции доступа не было.
Диагноз. Слово «жид» было любимым ругательством поэта, и это часто подводило его – для евреев оно значило оскорбление. 23 марта Есенин схлестнулся на этой почве с братьями Нейманами.
Из заявления случайного свидетеля М. П. Пуговкина: «Я заметил стоящего гражданина в нетрезвом виде, какового два гражданина били, причём один из них схватил его за рукав, а другой за воротник, сдёрнув с него пальто. Он же стал от них отрываться. За что они его били, мне неизвестно, и что между ними до этого произошло – мне тоже неизвестно».
Один из братьев, М. В. Нейман, показал в 15-м отделении милиции, куда всех привезли, следующее:
«Сего числа, идя со своим братом по Малой Бронной улице по направлению к Тверскому бульвару, я увидел стоявшего возле извозчика гражданина в нетрезвом состоянии. Пройдя мимо этого гражданина, он же с оскорбительными словами по нашему адресу сказал: „Жиды“. Тогда я ему сказал: „Если вы пьяны, то идите домой“. Он же стал ко мне приставать, я оттолкнул его от себя, после этого он вторично кинулся на меня и ударил по лицу, на что я вторично оттолкнул его от себя. Подоспевшим милиционером таковой был доставлен в комендатуру МУРа».
К счастью для Сергея Александровича, он был в этот день с сестрой Катей, которая показала:
«Сего числа брат мой в нетрезвом виде ехал домой на извозчике, он на одном, а я на другом, рядом с ним. Около Тверского бульвара извозчик перевернулся, и брат мой выпал на мостовую. Извозчик стал поджидать его, а брат не желал ехать, пошёл пешком, качаясь, и нечаянно задел двух проходящих граждан, те обозвали его пьяным, он же повернулся и в ответ им сказал:
– Жидовская морда.
Те разозлились и толкнули его. Брат мой стал обороняться, и между ними завязалась драка, но подоспевшим милиционером все были доставлены в отделение».
Братья оказались сотрудниками ГПУ, и их тут же отпустили, а Есенина отправили в психиатрическую клинику 1-го МГУ. 24 марта профессор П. Б. Ганнушкин дал следующее заключение о состоянии здоровья Сергея Александровича:
«С. А. Есенин. 28 лет. Страдает тяжёлым нервно-психическим заболеванием, выражающимся в тяжёлых приступах расстройства настроения и в навязчивых мыслях и влечениях. Означенное заболевание делает гражданина Есенина не отдающим себе отчёта в совершаемых им поступках».
Но если человек не понимает (к счастью пока временами), что он делает, то какой смысл возбуждать против него уголовное дело? Более того, вскоре после этого инцидента все отделения милиции Москвы получили приказ доставлять Есенина в участок для вытрезвления и отпускать, не давая ему дальнейшего хода.
Этот гуманный акт властей предержащих, связанный с бедой, с несчастьем поэта, есеноведы пытаются объяснить высокими материями. «Конечно, приказ был отдан не из любви к Есенину и не в заботах о судьбе русских писателей, а из соображений престижа: не хотели подчёркивать и официально признавать, „расхождения“ между „рабоче-крестьянской“ властью и поэтом, имевшим репутацию крестьянского»[95].
«Премьера» в Малом театре. Через две недели после конфликта с братьями Нейман Сергей Александрович чудил уже в Малом театре. В 26-м отделении милиции он так объяснял свои подвиги в царстве Терпсихоры:
– Я попал в театр с пропуском за кулисы. Потом, желая выйти, заблудился и попал не в ту дверь. В театре я не дебоширил, но, когда меня хотели взять под руки, я толкнул лишь лиц. Один упал и разбил себе нос. Виновным в появлении в нетрезвом виде в общественном месте себя признаю, в скандале нет.
Актриса Щербиновская объяснила, как поэт оказался в месте, не предназначенном для посторонних:
– В этот день я дала гражданину Есенину пропуск за кулисы, чтобы передать ему контрамарку на спектакль. Есенин пришёл в нетрезвом виде. Во избежание недоразумений я предупредила администрацию, а сама ушла на сцену.
О дальнейшем рассказал артист А. И. Истомин:
– Во время спектакля «Недоросль» я увидел бегущего мужчину, одетого в пальто и в галошах по направлению к павильону на сцене, в то время как действие спектакля уже началось и занавес был уже поднят. Я не знал, в чём дело, и тут же схватил неизвестного мне гражданина за воротник пальто, так как таковой, уже схватившись за дверь, выходящую на сцену, хотел вбежать. Увёл его в курительную комнату, где уже узнал, что это был гр-н Есенин.
Служащий В. М. Кузьмичёв добавил к показаниям артиста:
– Я шёл в курилку артистов, по дороге встретился с неизвестным, который ударил меня в грудь, продолжая бежать к павильону. Суфлёр Дарьяльский кричал: «Держи его, держи!» Я бросился за неизвестным и с подоспевшим Дарьяльским задержал его.
Другой служащий, Богачёв, показал:
– Я шёл от тов. Нерова и около железной двери, ведущей на сцену, догнал двух неизвестных, из которых один оказался впоследствии гр. Есенин. Я остановился, дав им дорогу, в это время Есенин размахнулся и ударил меня по носу. От полученного удара я упал и ударился о стену, а очнулся уже на лестнице. После полученного удара я три дня чувствовал боль в голове.
В этот день дежурным по Малому театру был милицейский надзиратель 26-го отделения милиции Белоусов, который так суммировал свидетельские показания:
«Я был вызван из зрительного зала инспектором театра Неровым М. И., который заявил следующее. Во время спектакля в артистическую уборную к артистке Щербиновской в совершенно пьяном виде ворвался известный нам товарищ – поэт Есенин, который вёл себя вызывающе и пытался прорваться на сцену, но был задержан рабочим Кузьмичёвым и артистом Истоминым. Во время его задержания т. Есенин за кулисами, близ сцены, учинил дебош, который был ликвидирован благодаря вмешательству дежурного по театру. А потому считаю такое явление недопустимым и прошу привлечь Есенина к ответственности».
В 23:10 Есенина освидетельствовали в приёмном покое МУРа, и он оказался в состоянии полного опьянения. На поэта было заведено очередное дело, которое передали в 46-е отделение милиции (по месту жительства Сергея Александровича). Из 46-го отделения дело Есенина направили в суд, откуда получили следующую телефонограмму:
«5 мая 1924 г. Начальнику 46 отделения милиции г. Москвы от Нарсуда Краснопресненского района.
Нарсуд предлагает Вам обязать гр. Есенина Сергея Александровича явкой в суд (Долгоруковская, дом 34) к дежурному судье на 8 мая с. г. для вручения обвинительного акта по делу об обвинении его по 88, 176 и 219 ст. ст. Уг. Код. В случае неявки гр. Есенина он будет арестован. Н. судья (подпись).
27 мая 1924 г. состоялось постановление Краснопресненского нарсуда о предании гр. Есенина суду по (последнему) делу по ст. 176 и 157, ч. 1, т. е. за хулиганство и нанесение побоев».
К счастью для поэта, он не сидел на месте, дожидаясь ареста: с 12 апреля до 9 мая был в Ленинграде, потом съездил в Константиново, потом опять на полтора месяца в Ленинград, и на время о нём забыли.
Проводите их. В Ленинград Есенин приехал с шумом и скандалом. Л. М. Клейнборт, хорошо знавший Сергея Александровича и располагавший документальными материалами поэта, вспоминал о его появлении в северной столице:
Не успел он сойти с Октябрьского вокзала, как рассказывали уже про дебош, который он устроил в квартире Ходотова. Сидя рядом с артисткой, он, – уже во хмелю, – сказал ей из ряда выходящую сальность. Кто-то закатил ему пощёчину. Есенин, понятно, ответил, и началась драка. Но не так-то легко было с ним справиться. К тому же гости Ходотова снисходили к нему. Наконец, улучив момент, он содрал скатерть со стола, перебив всё, что стояло на нём.