А вот другое свидетельство Клейнборта о скандале, который Есенин учинил в одном из притонов Ленинграда:
– Здесь уже с ним не церемонились. Избив до потери сознания, его сбросили со второго этажа вниз. Быть может, и прикончили бы, если бы кто-то не опознал его в лицо.
Очень вольготно чувствовал себя Сергей Александрович на улицах Ленинграда. Леонид Сокол, коллега Есенина, рассказывал: «Ночью пригласили нас в милицию за то, что он не в меру шумел на улице, но сейчас же попросили удалиться, узнав его фамилию:
– Есенин? Проводите их. Ну их к чёрту! Он и здесь дебош учинит, а потом возись со всякими расследованиями, да ещё свидетелями выступать придётся».
Это уже серьёзно. 11 ноября 1924 года в своей квартире (Староконюшенный переулок, дом 33) был арестован друг Сергея Александровича А. А. Ганин. Ему и десятку других молодых людей было предъявлено обвинение в создании «Ордена русских фашистов». Есенин знал о попытках Алексея как-то противостоять советской власти, но не одобрял этого. Ганин предлагал ему пост министра просвещения в созданном им «правительстве». Сергей Александрович категорически потребовал вычеркнуть его фамилию из списка.
Арест «фашистов», конечно, не афишировался, но слухи о нём были. Где-то к весне 1925 года вызвали по этому делу в ЧК и Есенина. О чём был разговор со следователем, Сергей Александрович помалкивал. Обмолвился об одном эпизоде только за день до своей кончины. В гостинице «Англетер» при Клюеве, Устинове и Эрлихе покаялся художнику Павлу Мансурову:
– Ты знаешь, меня вызвали в ЧК. Я пришёл, и меня спрашивают: вот один молодой человек, попавшийся в заговоре, а они все мальчишки, образовали правительство, и он, его фамилия Ганин, говорит, что он поэт и Ваш товарищ, что Вы на это скажете? Да, я его знаю. Он поэт. А следователь спрашивает, – хороший ли он поэт. И я, ответил, не подумав: товарищ ничего, а поэт говённый.
27 марта 1925 года состоялось заседание коллегии ГПУ по делу Ганина и его единомышленников. И что любопытно: вечером неожиданно для всех Есенин уехал в Баку. Поэт обладал животным чувством предчувствия.
30 марта Алексея Ганина, сошедшего в заключении с ума, расстреляли.
Кавказская интермедия. Чуть ли не на целый год местопребыванием Есенина стал Кавказ. 6–7 сентября 1924 года он был в Баку. Там Сергей Александрович встретился со старым приятелем – Яковом Блюмкиным, человеком авантюрного плана. Бывший эсер, убивший в июле 1918 года немецкого посла Мирбаха, он пользовался покровительством Троцкого и выполнял щекотливые поручения советской разведки в Иране.
Встреча приятелей, как всегда, началась с застолья, а закончилась скандалом. Есенин отпустил какую-то пошлость в адрес дамы, бывшей с Блюмкиным. Тот пришёл в такое бешенство, что чуть не пристрелил поэта на месте. Во всяком случае, Сергей Александрович не на шутку струсил и поспешил на поезд в Тифлис. Две недели отсиживался там. 20 сентября вернулся в Баку с пистолетом, но Блюмкина в городе уже не было – чародействовал в партийной верхушке соседнего Ирана. Человеком он был непростым.
Есенин находился на Кавказе полгода. 1 марта 1925 года вернулся в Москву, а 27-го неожиданно (как упоминалось выше) вновь выехал в Баку. На этот раз ненадолго (с 25 июля по 3 сентября), с С. А. Толстой, будущей супругой. Жили «молодые» в Мардакянах, в роскошной даче под Баку. Хозяином её был П. И. Чагин, секретарь ЦК Компартии Азербайджана, первый заместитель С. М. Кирова.
В одном из посланий в Москву Софья Андреевна сообщала: «Изредка, даже очень редко, Сергей брал хвост в зубы и скакал в Баку, где день или два ходил на голове, а потом возвращался в Мардакяны зализывать раны. А я в эти дни лезла на все стены нашей дачи, и даже на очень высокие».
Поле одного из таких «скачков» Есенин попал в отделение милиции, где вёл себя настолько вызывающе, что был там избит, и стражи порядка не хотели выпускать его из своих рук.
После освобождения Есенина супруги решили вернуться в Москву. Из Баку выехали 3 сентября. Сергей Александрович всю дорогу, как говорится, «не просыхал». Шестого на перегоне Тула – Серпухов, возвращаясь из ресторана, Есенин перепутал купе и стал ломиться к дипкурьеру Адольфу Рога. Произошла перепалка с матерщиной и угрозами со стороны поэта. Усмиряли его транспортный дежурный, проводник вагона и комендант поезда. Составили акт о хулиганстве. Его подписали Рога и член Моссовета Ю. Левит.
По прибытии поезда в Москву Есенин и Толстая были задержаны и доставлены в отделение милиции. Там составили акт для возбуждения уголовного дела. Документ гласил:
«Мы, нижеподписавшиеся, составили настоящий акт 6/IX 25 г. в том, что при следовании поезда № 2к на перегоне станций Тула и Серпухов пассажир спального вагона № 2225 Сергей Есенин, гражданин Константиновского Кузьминской волости Рязанского уезда, проживающий в гор. Москве, проходя из ресторана по смежному вагону № 2244, в котором ехал дипломатический курьер А. М. Рога, в которое купе хотел несколько раз ворваться. На просьбу гражданина Рога держать себя прилично ответил площадной бранью, а также угрожал оскорбить т. Рога действием, что могут подтвердить ехавшие пассажиры спального вагона № 2244».
Акт подписали пять человек: сам Рога, член Моссовета Ю. Левит, транспортный дежурный Тюленов, комендант охраны поезда Кричевский и проводник вагона № 2244 Ульянов. После этого Есенин был отпущен до лучших времён. Но таковые для Сергея Александровича не наступали, так как Рога не собирался прощать поэту его хамства. Уже 8 сентября он подал рапорт о происшедшем заведующему отделения виз и дипкурьеров Народного комиссариата иностранных дел. Рапорт вместе с актом был препровождён московскому губернскому прокурору для «привлечения гр. Есенина к надлежащей ответственности».
3 октября губернская прокуратура направила документы дела в Краснопресненскую районную прокуратуру для привлечения Есенина к суду по части 2, 176 статьи Уголовного кодекса РСФСР. По этой статье карали за хулиганство, то есть «озорные, бесцельные, сопряжённые с явным проявлением неуважения к отдельным гражданам или обществу в целом действия». Наказание по этой статье предусматривало принудительные работы или лишение свободы до одного года.
17 октября суд принял дело к производству, и вскоре Есенин получил вызов туда, но, по своему обыкновению, проигнорировал его. Последовал второй вызов с предупреждением о последствиях за неявку. Пошёл и 29 октября дал следующие показания: «6 сентября, по заявлению дип. курьера Рога, я на поезде из Баку (Серпухов – Москва) будто бы оскорбил его площадной бранью. В этот день я был пьян. Сей гражданин пустил по моему адресу ряд колкостей и сделал мне замечание на то, что я пьян. Я ему ответил теми же колкостями.
Гражданина Левита я не видел совершенно и считаю, что его показания относятся не ко мне. Агент из ГПУ видел меня. Просил меня не ходить в ресторан. Я дал слово и не ходил. В Бога я не верю и никаких „Ради Бога“ не произношу лет приблизительно с четырнадцати. В купе я ни к кому не заходил, имея своё. Об остальном ничего не могу сказать.
Со мной ехала моя трезвая жена. С ней могли и говорить. Гражданин Левит никаких попыток к освидетельствованию состояния не проявлял. Это может и показать представитель Азербайджана, ехавший с промыслов на съезд профсоюзов».
В этот же день Сергей Александрович дал в 48-м отделении подписку о явке в суд по первому требованию судебных органов. Дело принимало неприятный оборот, и поэт забеспокоился. 11 ноября он встретился с наркомом просвещения А. В. Луначарским и попросил его защиты. Через день-два о том же говорил с редактором журнала «Красная новь» и активным деятелем Пролеткульта А. К. Воронским. Их попытки замять очередное дело не увенчались успехом, и тогда Есенин сделал свой испытанный ход – 26 ноября лёг на лечение в Психиатрическую клинику 1-го Московского государственного университета.
Есеноведы насчитывают тринадцать уголовных дел, по которым привлекался наш герой. Э. Хлысталов писал:
«Изучая ранее неизвестные архивные материалы, я обнаружил любопытную закономерность. „Пострадавшие“ от Есенина люди приходили в ближайшее отделение милиции или звали постового милиционера и требовали привлечь поэта к уголовной ответственности, проявляя хорошую юридическую подготовку. Они даже называли статьи Уголовного кодекса, по которым Есенина следовало судить.
И ещё одна закономерность: во всех случаях задержание проходило по одному и тому же сценарию – Есенин всегда оказывался в состоянии опьянения. Словно кто-то ждал того часа, когда он выйдет на улицу после пирушки. Как правило, инцидент начинался с пустяка. Кто-то делал Есенину замечание, тот взрывался, звали милиционера. Блюститель порядка с помощью дворников силой тащил Есенина в отделение. Задержанный сопротивлялся, называл стражей порядка взяточниками, продажными шкурами и т. п. Потом в деле появлялись рапорты представителей власти об угрозах со стороны поэта, об оскорблении им рабоче-крестьянской милиции. Во всех случаях с Есениным были другие лица (поэт А. Ганин. И. Приблудный, А. Мариенгоф и др.), но их не только не задерживали, но и не допрашивали…»
Конец этой репрессивной одиссеи известен: Ленинград, гостиница «Англетер».