Из кустов косматый ветер взбыстрил
И рассыпал звонистую дробь…
Выступление петербургских гостей москвичи приняли довольно сдержанно: ни бурных аплодисментов, ни охов и ахов не было. «Жавороночек», как называл Клюев своего напарника и «сына», большинству публики понравился, фамилию его запомнили. Но и только. Конечно, это было немало, но не для молодого честолюбца, избалованного своими успехами в столице. Сдержанным оказался и отчёт об этом вечере, напечатанный 22 января в московской газете «Утро России»:
«Вчера Общество свободной эстетики утроило вечер народных поэтов Н. Клюева и С. Есенина. Поэты ещё до чтения своих стихов привлекли внимание собравшихся своими своеобразными костюмами: оба были в чёрных бархатных кафтанах, цветных рубахах и жёлтых сапогах. После небольшого выступления И. И. Трояновского, указавшего, что Н. Клюев слушателям уже известен, а г. Есенин выступает в Обществе свободной эстетики первый раз, поэты начали чтение стихов. Н. Клюев прочёл былину-сказание „О Вильгельмище, царе поганыем“, а г. Есенин – сказание о Евпатии Коловрате. Затем поэты читали поочерёдно лирические стихотворения. В произведениях обоих поэтов в значительной мере нашла своё отражение современная война».
И стандартное заключение: «Оба поэта имели у слушателей успех».
Симптоматично определение выступления Есенина и Клюева в Обществе свободной эстетики А. Р. Изрядновой, гражданской жены Сергея Александровича:
Георгий Изряднов. Сын С. Есенина и А. Изрядновой
– В «Эстетике» на них смотрели как на диковинку.
Запись о пребывании Есенина в Москве занимает в воспоминаниях Анны Романовны один абзац. И в нём ни малейшего намёка на то, что Сергей Александрович был у неё и повидал сына, которому как раз 21 января исполнился год и один месяц. А это, по-видимому, было для Изрядновой более важно, чем отметить только факт пребывания отца её сына в Москве. Скорее всего, Есенин не сделал этого.
Первый сборник стихов. 24 января Есенин вернулся в Петроград. Там его ждала радость – выход первого сборника стихов. Название ему Сергей Александрович дал по празднику Радуницы (радость), который предвещал Пресветлое Воскресение, то есть новый приход Христа:
Чую радуницу Божью —
Не напрасно я живу,
Поклоняюсь придорожью,
Припадаю на траву.
Между сосен, между ёлок,
Меж берёз кудрявых бус,
Под венком, в кольце иголок,
Мне мерещится Исус.
Он зовёт меня в дубровы,
Как во царствие небес,
И горит в парче лиловой
Облаками крытый лес.
Голубиный дух от бога,
Словно огненный язык,
Завладел моей дорогой,
Заглушил мой слабый крик.
Льётся пламя в бездну зренья,
В сердце радость детских снов,
Я поверил от рожденья
В богородицын покров.
Выход сборника для двадцатилетнего поэта был, конечно, большим успехом и большой радостью. О том, как Есенин воспринял это событие, вспоминал журналист М. П. Мурашёв: «Получив авторские экземпляры, Сергей прибежал ко мне радостный, уселся в кресло и принялся перелистывать, точно пестуя первое своё детище. Потом, как бы разглядев недостатки своего первенца, проговорил:
– Некоторые стихотворения не следовало бы помещать.
Я взял книгу, разрезал упругие листы плотной бумаги и перечитывал давно знакомые строки стихов».
Из «давно знакомых стихов» Михаил Павлович процитировал стихотворение «В хате»:
Вьётся сажа над заслонкою,
В печке нитки попелиц,
А на лавке за солонкою —
Шелуха сырых яиц.
Квохчут куры беспокойные
Над оглоблями сохи,
На дворе обедню стройную
Запевают петухи.
А в окне на сени скатые,
От пугливой шумоты,
Из углов щенки кудлатые
Заползают в хомуты.
Стихи из будущего сборника Есенин неоднократно читал на различных вечерах. Актёр В. С. Чернявский вспоминал об одном из таких поэтических вечеров:
– С радостью начал он чтение стихов, вошедших после в «Радуницу». Первое впечатление нас совершенно пронзило – новизной, трогательностью, настоящей плотью поэтического чувства. Ему не давали отдохнуть, просили повторять, целовали его, чуть не плакали. И менее, и более экзальтированные чувствовали, что тут, в этих чужих и близких, не очень зрелых, но тёплых и кровных песнях, – радостная надежда, настоящий народный поэт. Но ему пришлось разъяснять свой словарь, мы ведь были «иностранцы» и ни «паз», ни «дёжка», ни «улогий», ни «скатый» не были нам известны.
Выход сборника хорошо встретили и критики, которые не пеняли автору за обилие диалектизмов, а, напротив, приветствовали их введение в современный русский язык, сравнивали Есенина с другими русскими поэтами, и не в их пользу. «Стихи его очаровывают, прежде всего, своею непосредственностью, – писала З. Д. Бухарова, – они идут прямо от земли, дышат полем, и даже более прозаическими предметами крестьянского обихода… Вот поистине новые слова, новые темы, новые картины! И как недалеко надо ходить за ними».
Очень лестно отозвался о поэте журнал «Вестник Европы»[18]: «Он превращает в золото поэзии всё – сажу над заслонкою, и кота, который крадётся к парному молоку, и кур, беспокойно квохчущих над оглоблями сохи, и петухов, которые запевают „обедню стройную“, и кудлатых щенков, забравшихся в хомуты. Поэзия разлита всюду. Умей только ощущать её» (1, 470).
Счастливый автор щедро раздаривал своё первое детище:
«Другу славных дел о Руси „Страде великой“ Михаилу Павловичу Мурашёву на добрую память. Сергей Есенин. 4 февраля 1916 г. Петроград».
С. Есенин. С портрета художника А. Москаленко
«Самому доброму, самому искреннейшему писателю и человеку во ипостаси дорогому Иерониму Иеронимовичу Ясинскому на добрую память от размычливых упевов сохи-дерёхи и поёмов Константиновских-Мещёрских певнозобых озёр. Сергей Есенин. 1916 г., 7 февр. Пт.».
«Максиму Горькому, писателю земли и человека, от баяшника соломенных суёмов Сергея Есенина на добрую память. 1916 г. 10 февр. Пт.».
«Другу Натану Венгрову на добрую память от ипостаси сохи-дерёхи за песни рыцаря, который ничего не ответил, когда спросили его о крови».
Молодой поэт, полный физических и творческих сил, озорничал: «Провоняю я редькой и луком и, тревожа вечернюю гладь, буду громко сморкаться в руку и во всём дурака валять…» Загадывая высоким адресатам филологические ребусы, внутренне он смеялся, представляя себе, с каким старанием они будут искать в словарях ответ на своё недоумение.
На царской службе. Мир между тем всё больше и больше погружался в кровавую трясину мировой бойни. Война требовала всё новых жертв. 25 марта на действительную службу был призван и Есенин. Перед уходом в армию он зашёл к М. П. Мурашёву – принёс ему на сохранение свои рукописи; черновые наброски передал Михаилу Павловичу со словами:
– Возьми эти наброски, они творились за твоим столом, пусть у тебя и остаются.
М. П. Мурашёв вспоминал: «За обедом мы много говорили о петроградской литературной жизни. Сергей в этот раз рассказал о своих литературных замыслах: он готовился к написанию большой поэмы. После обеда, когда перешли в кабинет, он прочёл несколько новых стихотворений и в заключение преподнёс мне свой портрет, написав на нём:
Дорогой дружище Миша,
Ты, как вихрь, а я, как замять,
Сбереги под тихой крышей
Обо мне любовь и память.
Принимая подарок, я сказал:
– Спасибо, дорогой Сергей Александрович, за дружески тёплую надпись, но сохранить о себе память должен просить тебя я, так как я старше тебя намного и, естественно, должен уйти к праотцам раньше твоего.
– Нет, друг мой, – грустно ответил Сергей, – я недолговечен, ты переживёшь меня, ты крепыш, а я часто трушу перед трудностями. Ты умеешь бороться с жизнью.
Сергей Есенин стал звать меня с собой к Блоку.
– Уж больно хочется повидать Александра Александровича, а я уже с месяц не видал. Миша, позвони ему по телефону, может быть, у него найдётся полчаса для нас».
Блока дома не было, но ожидали его скорого прихода. Друзья решили идти наобум. Встретили их сообщением о том, что Александр Александрович звонил и сказал, что придёт поздно. Возвращались по набережной Пряжки. Вечер был тёплый. Солнце опускалось за мрачные корпуса судостроительных заводов.
Прошли набережную Мойки, вышли к Новому адмиралтейству, повернули на Английскую набережную, изобиловавшую особняками петербургской знати. Через Николаевский мост вышли к Сенатской площади. Лёд на Неве почернел, переходы по нему были закрыты. В лучах заходящего солнца набережные реки казались особенно красивыми.
– По этой набережной любил ходить Александр Сергеевич Пушкин, – задумчиво произнёс Есенин.
Здесь и расстались, каждый пошёл в свою сторону. Настроение, в котором Сергей Александрович дарил свой портрет Мурашёву, не улучшилось. Как бы продолжая разговор с ним, он набросал стихотворение на память другу:
Сегодня синели лужи
И лёгкий шептал ветерок.
Знай, никому не нужен
Неба зелёный песок.
Жили и были мы в яви,