Пенелопа же все никак не могла успокоиться. Она ужасно нервничала, когда друзья виконта представлялись. Чтобы запомнить их имена, она пыталась сохранить в памяти какую-нибудь отличительную черту каждого из них. Корнелл Финчем — высокий, светловолосый, импозантный — как она знала, третий сын герцога. Брант Маллам, граф Филдгейт, — красивый темноглазый брюнет. Уитни Парнелл, барон Райкрофт, — весельчак и дамский угодник: по крайней мере казался таковым, пока не заглянешь в его серые глаза — холодные как сталь. Виктор Чесни, барон Фишертон, — русый и кареглазый — на первый взгляд не обладал ни одной запоминающейся чертой, но улыбка преображала его. Что же касается виконта Радмура, то при одном лишь взгляде на него сердце Пенелопы сжималось и она с трудом удерживалась от вздоха. Причем все пятеро были холостяками, так что мамаши, пытавшиеся сбыть с рук своих дочерей, наверное, пришли бы в ярость, если бы узнали, что все эти молодые джентльмены собрались в ее гостиной.
Усевшись на единственный свободный стул, Пенелопа еще больше смутилась. Тот факт, что свободное место оказалось рядом с Радмуром, только усугублял ситуацию. Ведь он видел ее почти обнаженной, а она видела его во всей ослепительной наготе. Увы, в правилах хорошего тона, каковым ее когда-то учили, ничего не сообщали о том, как следует вести себя в такой ситуации. И уж тем более она не знала, как следует поддерживать вежливую беседу с джентльменами, которым было известно, что она лежала в борделе, привязанная к кровати.
Доев очень вкусное лимонное пирожное, Эштон вдруг заметил, что волосы Пенелопы и рукав платья испачканы мукой. И почему-то он решил, что это делает ее еще милее.
— Вы сами все это пекли? — спросил виконт, кивнув на печенье и пирожные.
— Да, конечно, — ответила Пенелопа и снова смутилась. — Я люблю готовить. Это помогает мне думать. Хотя корзиночки с малиной приготовила моя знакомая кухарка. Эта женщина все время присылает сюда еду, но люди, у которых она служит, об этом не знают, — добавила она потупившись.
Лорд Маллам улыбнулся и, взяв корзиночку с малиной, проговорил:
— Не беспокойтесь, мы сохраним вашу тайну.
— Почему я никогда не видел вас в Хаттон-Мур-Хаусе? — спросил Эштон; он был не в силах поддерживать ничего не значивший вежливый разговор, и ему хотелось как можно быстрее получить ответы на все терзавшие его вопросы.
Пенелопа мысленно прокричала все известные ей ругательства, и список этих ругательств был довольно длинным. Теперь она почти не сомневалась: Радмур знал, кто она такая. Но ей все же хотелось убедить его в том, что он ошибается.
Пожав плечами, Пенелопа спросила:
— А с чего бы вам там меня видеть?
— Ваша фамилия Уэрлок, не так ли?
— Откуда вам это известно?
— Над входом в этот дом висит табличка с надписью «Хижина Уэрлока».
— О, я забыла!.. Это мой кузен Орион ее повесил. — «В следующий раз, когда с ним встречусь, ему от меня за это крепко достанется», — решила Пенелопа. — Видите ли, мой кузен так шутит. С тем же успехом можно было бы повесить табличку с надписью «Бунгало для бастардов».
Эштон не знал, как реагировать на это заявление. Его друзья тоже в недоумении переглядывались.
— Значит, здесь, в этом доме, ваши родственники держат всех своих… — Эштон умолк, пытаясь подобрать слово, которое не звучало бы как оскорбление, но тут вдруг заметил в глазах Пенелопы те же озорные искорки, что видел до этого в глазах Пола.
— Совершенно верно, внебрачных детей, — сказала Пенелопа со смехом. Друзья Эштона тоже рассмеялись, и даже сам виконт улыбнулся. — Хотя изначально этот дом предназначался для иных целей. Видите ли, мой отец не был верен моей матери, и, Артемис со Стефаном — тому подтверждение. Когда же мать снова вышла замуж, ее новый муж отказался взять к себе мальчиков. К сожалению, у матери не было сил или, возможно, особого желания противиться воле своего нового мужа, и потому тетя Олимпия предоставила этот дом в мое распоряжение. Дом, знаете ли, пустовал, потому что район, в котором он был построен, больше не считался подходящим местом для проживания людей, считающих себя респектабельными. И я поселила здесь своих братьев. Затем, один за другим, стали приезжать остальные — начиная с Дариуса, сына дяди Аргуса от бывшей любовницы, решившей выйти замуж, но не желавшей брать с собой ребенка. Аргус выкупил дом у тети Олимпии и переписал его на моих братьев и на меня, но формальным владельцем дома, до тех пор пока я не достигну совершеннолетия, является мой дядя Аргус. Теперь в этом доме живут десять мальчиков, и их отцы делают все, что могут, чтобы помочь деньгами, которые нужны, чтобы растить детей.
— Разве мальчики не должны находиться в школе?
— Они посещают школу, когда денег хватает, чтобы платить за обучение, но обычно приходится ограничиваться услугами гувернера.
— И вы тоже живете здесь? Поэтому я и не видел вас у Хаттон-Муров?
— Нет, я здесь не живу. А Чарлз и Кларисса, насколько мне известно, ничего об этом доме не знают. Я прихожу сюда, когда могу. К счастью, это случается довольно часто. Пока мне не исполнится двадцать пять, я должна жить у Хаттон-Муров.
Пенелопа решила, что ее гостям не обязательно знать о том, что она жила там лишь по одной причине — боялась, что только таким образом сможет по достижении двадцати пяти лет заявить свои права на этот дом. Им не следовало знать и о завещании — в нем было сказано, что дом станет ее собственностью, когда ей исполнится двадцать пять, или же в том случае, если она выйдет замуж. Она могла бы получить в наследство еще один дом, но Чарлз с Клариссой уже объявили его своей собственностью. Что осталось от того немалого состояния, которым владела ее мать до второго замужества, Пенелопа точно не знала, однако очень опасалась, что может каким-то образом потерять и этот дом. Ведь от Чарлза всего можно было ожидать — в этом-то она нисколько не сомневалась.
— Вы все еще не ответили на вопрос, — сказал Эштон. — Почему я вас не видел в доме Клариссы?
— По правде сказать, никто из нас не может припомнить, чтобы видел вас хоть где-нибудь, — добавил лорд Маллам. — Ни на одном балу, ни на одном ужине…
— И никто из нас ни разу не слышал про вас от Хаттон-Муров, — заметил барон Фишертон. — Хотя вы тоже из Хаттон-Муров.
— Да, но только формально, — сказала Пенелопа. Очевидно, эти люди зря времени не теряли — почти все о ней узнали. — Видите ли, барон удочерил меня лишь потому, что так ему было легче наложить лапу на все, что оставил после себя мой отец. Но затем, после смерти барона и моей матери, нужда в лицемерии отпала. Меня выселили на чердак и почти забыли о моем существовании. Поэтому я могу так часто приходить сюда. К счастью, Хаттон-Мурам нет до меня дела. Пока я не попадаюсь людям на глаза, у них со мной нет проблем. И меня такое положение дел вполне устраивает. — Едва заметно улыбнувшись, Пенелопа продолжила: — О том, что происходит у них в доме, мне рассказывают некоторые слуги, а также… Стыдно признаться, но я порой подслушиваю. В доме множество всяких закоулков и тайных переходов, о которых Хаттон-Муры ничего не знают. По каким-то неизвестным мне причинам моя мать ничего не говорила своему второму мужу об этих особенностях дома. И она наказала мне хранить все это в тайне.
— Так вы узнали о моей помолвке с Клариссой, когда подслушивали. Или из газеты? — спросил Эштон.
— От Чарлза с Клариссой. И для того чтобы узнать о вашей помолвке, подслушивать мне не пришлось. Они… э… довольно громко обсуждали это событие после вашего ухода, лорд Радмур. — «И атмосфера в доме стала настолько тяжелой, что я едва не задохнулась», — мысленно добавила Пенелопа.
Эштон поморщился и с удивлением посмотрел на нее:
— Значит, в ту ночь вы знали, кто я такой?
— Да, знала, — ответила Пенелопа.
Она попыталась скрыть свое смущение, но тут же поняла, что ей это едва ли удалось — щеки ее так вспыхнули, что даже жарко стало.
— Черт возьми! Почему же вы ничего мне не сказали?!
Пенелопа пожала плечами:
— Наверное, из-за того зелья. Оно очень сильно на меня подействовало, милорд. Правда, я предприняла попытку все вам объяснить, но не получилось, к сожалению. — Она вдруг нахмурилась и спросила: — А вы пришли сюда, так как боитесь, что я расскажу Клариссе про ту ночь? — Пенелопа была почти уверена, что Кларисса обо всем знала. Не знала, возможно, лишь о том, что тем самым мужчиной, которому ее продали до утра, оказался лорд Радмур.
— Нет, я… — Эштон провел ладонью по напомаженным волосам. — Я не могу сказать, зачем пришел. Возможно, для того, чтобы извиниться. — Виконт вздохнул, когда она покачала головой и пробормотала: «Не нужно». — Я проявил недопустимое высокомерие, не пожелав прислушаться к тому, что вы пытались мне рассказать. По правде говоря, я был ошеломлен, когда узнал от своего дворецкого, кто вы такая. Наверное, надежда на то, что дворецкий все же заблуждается, и привела меня к вам. Видите ли, мой дворецкий рассказал нам кое-что об Уэрлоках, — добавил он, заметив растерянность Пенелопы. — Вы знаете, каким образом… вернее — почему вы оказались там?
— Стоило бы начать с того, что в тот вечер я возвращалась отсюда в Хаттон-Мур-Хаус позднее обычного и одна, без спутников. К тому же чувство опасности притупляется, когда постоянно ходишь одной и той же дорогой на протяжении нескольких лет. А почему это случилось именно со мной? Кто знает… У меня нет предположений. — У Пенелопы были подозрения, и весьма серьезные, но доказательств не было, и посему она решила промолчать о своих подозрениях, что было весьма благоразумно, так как мужчина, который сейчас с ней разговаривал, приходился Клариссе женихом.
— Как насчет ваших похитителей? — спросил лорд Маллам. — Вы могли бы нам что-нибудь о них рассказать?
Заметив, как пристально смотрят на нее гости, Пенелопа, пожав плечами, описала своих похитителей. Она не была уверена, что эти мужчины могли ей помочь, не знала даже, почему они решили ей помогать. А может, в Лондоне еще не перевелись рыцари? Так или иначе они не разделят ее подозрений относительно Чарлза и Клариссы. Да и какие у нее доказательства? Не было у нее и положения в обществе, которое могло бы заставить этих пятерых прислушаться к ее словам.