едоточена на попытках разговорить ее и вынудить рассказать о тебе, что совершенно забыла, что сначала мне придется выступать. Я чувствую, как меня начинает укачивать, все вокруг начинает плыть перед глазами. Нужно было выпить таблетку намного раньше.
– О чем будешь рассказывать?
– О писательстве.
– Ты писательница?
Я ослабляю ремень безопасности.
– Да, если это поможет разговорить Клементину.
Он молчит, поэтому я все же решаю добавить:
– Наверное, нужно было подготовиться.
Он смотрит на меня, улыбаясь. Интересно, что бы случилось, если бы мы просто продолжили ехать. Я почти произношу это вслух. Я смотрю вперед на изгибы дороги и представляю себе, как она в конце концов выпрямляется, переходит в восьмиполосное шоссе; там по радио слышно не только помехи, но и живые человеческие голоса; там живут настоящие живые люди. Мне кажется, Джед был бы другим человеком вне ранчо. Почему же он не уезжает оттуда? Тут я позволяю себе помечтать, что он остается ради меня. Интересно, ты когда-нибудь испытывала нечто подобное?
– Как хорошо ты знал Рэйчел?
– Мы ведь это уже проходили.
– Вчера ты сказал, что вы постоянно катались верхом вместе. Но до этого ты утверждал, что Эдди никогда не разрешала тебе кататься на лошадях.
Произнося все это, я задумываюсь, почему я каждый раз позволяю ему сорваться с крючка. Почему мои многочисленные вопросы не позволяют мне загнать его в угол. Похоже, я так сильно хочу, чтобы он был невиновен, что даю ему возможность оправдаться.
– Эдди не знала об этом.
– Но тогда ты должен был знать Рэйчел лучше, чем говорил.
Ему нужно время, чтобы придумать ответ.
– Ты же сама приехала сюда из-за ее подкаста. Подумай, насколько притягательной она была в жизни. Да, мы провели немного времени вместе. Да, мы обсуждали всякую фигню. Но я ведь уже говорил тебе: не думаю, что я хоть сколько-нибудь ей нравился.
– Тогда почему она проводила время с тобой?
– Потому, Сера, что других кандидатов для общения здесь не так уж и много.
Я сжимаю челюсть. Мне неловко, но нужно задать следующий вопрос:
– Вы спали вместе?
– Ну, как бы, конечно.
Его ответ застает меня врасплох, и я не знаю, что сказать, что и думать. Ты спала с Джедом!
Грузовик замедляет ход, и перед нами открывается дорога на Хеппи-Кэмп.
– Хочешь, я пойду с тобой?
– Не стоит.
– Мне несложно.
– Но ты не обязан. – Его глаза сверкают. – Или тебе хочется?
– Неплохо было бы сходить.
Мы паркуемся на стоянке рядом с полицейским участком и идем к школе. «Родина индейцев, сердце Кламата» написано на ней. Охраны нет и в помине. Школа меньше ранчо. Я вспоминаю, как Тасия рассказывала мне о том, что тебя попросили уйти из школы. За окнами виднеется кривой участок мертвой травы, размеченный под футбольное поле. Глядя на эту удручающую картину, я начинаю понимать, зачем ты придумывала свои истории.
Я следую описаниям Клементины и нахожу ее класс. Подойдя к нему, я заглядываю в маленькое квадратное окошко на двери. Клементина стоит у грязной доски, на которой слабым маркером написаны слова «онтологический» и «эпистемологический».
Она указывает на доску:
– Кто может привести пример онтологической истины? Кто готов? Кто может? – Она с надеждой смотрит на учеников, которых всего шестеро. Потом замечает меня. – О, минутку. Подождите. К нам пришла особая гостья, о которой я вам говорила!
Она подходит к двери и с удивлением замечает Джеда:
– О, Джед. И ты здесь?
– Я все равно ехал в эту сторону. – Он врет без надобности.
Она подводит нас к доске перед классом. Все шесть учеников – девочки; две из них – твои племянницы. Глазами они все провожают Джеда и блаженно улыбаются.
У меня ничего не подготовлено, но, может быть, это к лучшему. Мне все равно нечего сказать этим девочкам. Мне грустно смотреть в их открытые чистые лица. Я думаю об Алиссе Терни, Лэйси Питерсон. О Флоренс Уиплер, которая исчезла в этих самых лесах. Я думаю о себе. И мне ничего не хочется сказать кроме: «Радуйтесь. Просто радуйтесь, что вы здесь. Вам не нужно никого слушать. Вы по-прежнему здесь».
– Девочки, это Сера Флис. – Клементина сияет с надеждой. – Она писательница, и она расскажет вам о своей работе.
Я попала сюда обманным путем. Мне нечего сказать. Чем раньше это все закончится, тем лучше. Тогда я смогу присоединиться к Клементине за обедом и расспросить ее о тебе. Но сначала нужно пройти это испытание.
– Спасибо.
Я криво улыбаюсь. Джед с трудом втискивается за узкую парту.
Дети передо мной выглядят младше, чем те старшеклассницы, которых я помню. На лицах у них пустое выражение, а сами лица до сих пор все в прыщах. Когда человек достигает определенного возраста, окружающие любят спрашивать: «Что бы вы сказали молодой себе? Если бы вы могли вернуться и поговорить с молодой собой, что бы вы сказали?»
Я бы сказала: «Ты попала». «Мне очень жаль». «Беги».
Но я не могу сказать такое этим девочкам. Так что я, как все остальные, притворяюсь кем-то другим; давным-давно у меня это отлично получалось. По иронии судьбы, я болтаю сначала об умении быть в этой жизни готовыми ко всему, а затем о дисциплине.
– Закавыка с писательством в том, что никто не будет заставлять вас писать. – Меня несет по течению. – Так, наверное, верно в отношении большинства взрослых вещей. Это, наверное, главная проблема взросления. Было бы намного проще, если бы кто-нибудь просто пришел и сказал, что делать.
С писательством у вас никогда не бывает никакой гарантии. Это, кстати, тоже верно в отношении многих взрослых вещей: брака, работы, детей. – Я непроизвольно смеюсь. – Почему-то мы учим детей, что нужно сделать выбор и он будет длиться вечно. Видимо, чтобы не подорвать основы высшего образования. Но правда в том, что вы все потеряете, и, вероятно, гораздо раньше, чем думаете. И вам придется начинать все сначала. И снова, и снова, и снова.
Я чувствую, что это звучит слишком удручающе, поэтому добавляю немного своей любимой темы – реальных преступлений:
– Но важно помнить, как вам повезло. Многих людей вашего возраста убили или похитили. Такое происходит постоянно. Каждый день. Многие люди просто исчезают – и их совершенно забывают… Так что будьте благодарны.
В классе все слушали, затаив дыхание. Клементина приоткрыла рот от удивления. Даже Джед выглядел опешившим. Наконец Клементина решилась разрушить молчание и сдавленным голосом спросила:
– Есть ли у кого-нибудь вопросы?
Шесть рук поднимаются сразу, и я облегченно выдыхаю. Может быть, у меня получилось заинтересовать их. Может быть, взрослый впервые разговаривал с ними честно, на равных.
Клементина обращается к девочке с таким густым макияжем, как у блогерок из ютуба.
– Вы из Техаса? – спрашивает она. Я теряюсь, но быстро понимаю, что она обращается к Джеду.
Он откидывается на спинку стула и говорит:
– Из Западного Техаса, – как будто всем понятна разница.
– Вау, – с придыханием произносит девочка.
– Как настоящий ковбой, – добавляет другая.
– Есть ли у кого-нибудь вопросы к нашей гостье? – вмешивается Клементина. – Возможно, как писатели зарабатывают на жизнь?
Я сомневаюсь, что кто-либо знает ответ на этот вопрос.
Одна девочка прилежно поднимает руку:
– Над чем вы сейчас работаете?
– Я пишу детектив про убийство.
Мой ответ заставляет класс стушеваться, а Клементина беспокойно оглядывает учениц.
– Это реальная история? – спрашивает Аша.
– Я еще точно не знаю.
– Как вы можете этого не знать?
– Потому что я нахожусь в середине истории.
Джед прочищает горло:
– Когда у вас, девчули, здесь обед?
Все внимание переметнулось на него.
– Девчули!
– Боже мой, этот голос!
Клементина вмешивается:
– Хорошо. У нас есть еще десять минут, так что давайте дружно поблагодарим нашу гостью, а потом посидим в тишине и обдумаем услышанное.
Она окидывает меня беглым взглядом, и я чувствую, что у меня начинают гореть щеки, а в груди не хватает воздуха. Мое выступление было ужасным. Я не проговорила даже пятнадцати минут. Класс благодарит нас, и Клементина ведет нас к выходу.
– Вы можете подождать меня в учительской. Налево по коридору, третья дверь слева.
Мы с Джедом идем в указанном направлении по коридору, в котором к застарелым, устоявшимся запахам примешиваются запахи молодых и активных тел. Я стараюсь не думать о том, что я сказала, не прокручивать разговор в своей голове. Но получается у меня плохо: я не могу отказать себе в удовольствии в который раз побичевать себя. Я разочарована своим выступлением и тем, что не смогла произвести на них впечатление. Чувство разочарования бесит меня. И эти мысли ходят по кругу в моей голове.
Я должна напомнить себе, что пришла сюда ради тебя, чтобы поговорить с Клементиной о тебе. Ну и что с того, что я выгляжу психически больной? Ну и что с того, что Джед ходит вокруг меня на цыпочках, боясь, что я сорвусь в любой момент? Я сделала то, что должна была сделать.
Я сижу в учительской на пластиковом стуле рядом с грязным деревянным столом. Комната размером с подсобку с кофеваркой. Джед наливает кофе и садится рядом со мной. В тесной комнате мы оказываемся слишком близко. Затем он усмехается:
– Что ж, это было забавно.
– Не смейся надо мной.
Его глаза излучают улыбку.
– И не думал. Я не смеюсь над тобой. – Он кладет свою руку поверх моей и вздыхает. – Но ты не можешь не согласиться, что мы с тобой очень похожи друг на друга умением попадать в неловкие ситуации.
Мои глаза встречаются с его глазами, и я чувствую, как во мне что-то переворачивается – и это меня раздражает. Меня раздражает та ситуация, в которой я оказалась. Я сижу здесь, в этой занюханной учительской, в богом забытом месте с разведенным алкоголиком из Западного Техаса и чувствую такое же возбуждение, какое я испытывала в подростковом возрасте, когда вешала на стену фотографии Ривера Феникса. Я думала, что жизнь сложится иначе, что все будет лучше и интереснее. Джед смотрит на мои губы.