Джед не открывает. Изнутри не доносится ни звука. Я отхожу назад, пытаясь увидеть весь дом целиком. Меня начинают обуревать сомнения.
Если размышлять так, как ты меня учила, то Джед должен быть главным подозреваемым. Кроме него больше некому бросать в меня камень. Он живет ближе всех к желтому дому. Он мог видеть, как я шла по тропинке в ту сторону. И он все время подговаривал меня уехать отсюда. Может, он наконец решился? Я заглядываю в открытый гараж, и мои подозрения усиливаются – его грузовик стоит рядом с его сломанным мотоциклом. Они тут и стояли? А если транспорт здесь, почему тогда Джед не открывает дверь? Я снова стучу.
– Джед! – И вдогонку: – Я вижу, что твой грузовик здесь. Я знаю, что ты дома.
Странное чувство охватывает меня, мне кажется, что за мной наблюдают.
Какое-то время я стою на месте, а затем решаю обойти дом сзади, как следует осматриваю гараж, надеясь, что Джед появится, но его нет. У меня нет ни малейшего представления, где он может быть: вряд ли он у твоей матери или на стрельбище. Так где же он?
Я вытаскиваю камень из рюкзака. Интересно, смогу ли я взять образец почерка для сравнения? Пока я раздумываю над этичностью подобного поступка, мои руки сами дергают входную дверь. Она оказывается незапертой.
– Джед? – окликаю я еще раз и толкаю дверь.
Дом открытой планировки, поэтому я оказываюсь одновременно в кухне, гостиной и столовой. Все вокруг выглядит так, как будто жилец только что въехал; кругом пусто, если не считать некоторых вещей: дорогого на вид седла для родео на стойке и сейфа в человеческий рост, где, я полагаю, он хранит свои ружья. Кухня без отделки. Шкафчики без дверей, в них столовая посуда в стиле кантри, но вот шкафчик с алкогольными напитками забит под завязку. На стене висит огромный крест. Над ним лениво качается вентилятор, скрипя при каждом вращении. Я в растерянности: не знаю, где мне искать образец почерка. А люди вообще еще пользуются ручками? Так что я просто брожу по комнатам.
Грейс явно уезжала в спешке, потому что ее одежда до сих пор здесь. Все ее вещи чистые, но лежат как-то странно. Интересно, а была ли у Грейс машина? Почему она не взяла ни туфель, ни зубной щетки, ни платьев из шкафа?
Но мои подозрения бессмысленны. Если бы с ней что-то случилось, если бы Джед знал, если бы Джед сам что-то с ней сделал, разве он не избавился бы от ее вещей? Или это была уловка, способ выставить его невиновным? Зачем он все это хранит?
Мне нужно как-то убедиться, что Грейс вернулась в Техас, но я не знаю, как это сделать. Джед уверял меня, что она там. Твои родители сказали, что она уехала. Я могла бы проверить социальные сети, но единственный доступ к интернету находится в доме твоих родителей, и твоя мать не хочет, чтобы я им пользовалась.
В спальне я нахожу то, что искала, – образец почерка. На тумбочке лежит письмо, вложенное в Библию Грейс:
«Мне так стыдно за ту ночь. Это был не я. Я не такой. Словно есть настоящий я – и есть это нечто, какой-то монстр, которого я не могу контролировать. Что бы ни случилось, я надеюсь, что в твоем сердце еще есть желание молиться за меня. Я понимаю, почему ты хочешь уйти. Иногда мне хочется, чтобы ты так и сделала. Просто избавь себя от неприятностей и знай, что я люблю тебя больше всего на свете. Я люблю тебя. Но все дело в том, что себя я ненавижу больше».
Мои пальцы онемели. Как странно, он будто признался в моем же секрете. Я кладу записку на кровать и заставляю себя сфотографировать ее на телефон, несмотря на то, что слова на камне написаны печатными буквами и я не вижу немедленного сходства.
Я перевожу дыхание и осматриваю комнату, гадая, стоит ли искать дополнительные доказательства. Вот только доказательства чего? Ненавидеть себя не преступление.
Когда я открываю дверь домика для персонала, меня поражает странный химический запах. Окна распахнуты, поэтому в помещении холодно, но полы чистые, простыни выстираны, топка отполирована. Первым делом мое подозрение падает на твою мать. Но вместо нее я нахожу Джеда, стоящего над раковиной и стирающего какие-то тряпки.
От сильного удивления я ощутимо вздрагиваю.
– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, а про себя думаю, что, в то время как я обыскивала его дом в поисках улик, он здесь прибирался в моем.
Он поднимает голову:
– Извини.
Я думаю о той записке и чувствую стыд, возбуждение, словно я это Грейс. Словно я та, в которую он влюблен.
Он кладет тряпку.
– Ты в порядке?
– Мне стыдно, – честно отвечаю я. – Я собиралась прибраться. Я…
– Все нормально.
Он протягивает руку и прижимает большой палец к моему подбородку. Убил ли он свою жену? Убил ли он тебя?
– Я просто хотел, чтобы ты знала… Я думаю, это хорошо, что ты приехала сюда. Я думаю, что ты хороший человек. – Он думал, что Грейс тоже хороший человек. – Может быть, я просто хочу верить, что Рэйчел сбежала, что ничего плохого не произошло. И я буду верить в это.
Я скрещиваю руки и чувствую, что они покрылись гусиной кожей.
– Быть может, я приехала сюда не только из-за Рэйчел. Возможно, ты прав. Может, я приехала и ради себя тоже.
Он подходит ближе, вторгается в мое пространство, но я не отступаю.
Слова из его письма стоят у меня перед глазами, сверкающие и яркие: «словно есть настоящий я – и есть это нечто, какой-то монстр, которого я не могу контролировать». Что, если он убил ее? Что, если он…
– Можно? – Он поднимает руку, и я каменею от страха, ужас стучит у меня в висках. Когда он дотрагивается до меня, когда его пальцы касаются моей щеки, это чувство только усиливается. Я будто пьянею. Он пальцами обхватывает мою шею.
Что, если это конец? Что, если это точка невозврата и я встречаю ее с широко раскрытыми объятиями? Что, если бы я позволила миру поглотить меня, но не медленно, по частям, а всю целиком и сразу?
Он целует меня. Поначалу осторожно, нащупывая искру, а нащупав – целует меня сильнее.
– Мне кое-что нужно, – страстно шепчет он, и я позволяю ему подтолкнуть меня к столу.
Когда я была моложе, мне часто снилось, как я просыпаюсь однажды утром и обнаруживаю, что все люди в мире исчезли. Все, кроме меня и одного мальчика, которого я хотела. Казалось, я могла заполучить его только таким образом. И только после того, как мы поняли, что остались одни в этом мире, только тогда мы смогли бы по-настоящему, глубоко полюбить. Ведь мы бы нуждались в ком-то и имели бы только друг друга. Тот потрясающий мальчик и я – одни на всем белом свете. Сейчас происходит именно то, о чем я мечтала. Почти.
Солнце садится. Кромешная тьма – идеальная обстановка. Страх только усиливает эмоции. Мы должны вести себя тихо. Должны действовать быстро. Каждое мгновение – украдено. Все острые ощущения – только для нас.
Сначала мы делаем это на кухне, у стола. Затем перемещаемся на пол в гостиной. Потом в душ. Мое тело поднимается до крещендо, до того головокружительного состояния тягучей истомы, что я боюсь, что не вернусь, боюсь, что он оставит меня в ловушке. Поэтому я умоляю его помочь мне, освободить меня, и он помогает, и я испытываю оргазм за оргазмом.
У меня очень давно не было секса. Думаю, я боялась. Боялась этого чувства, когда ты оказываешься в чьей-то милости, беззащитная, уязвимая, в ловушке. Мое тело похоже на изношенные струны, натянутые слишком туго. Если на них сыграть, всегда есть шанс, что они порвутся, и эта угроза распространяется через весь инструмент, оживляя ночь. У поломанных людей секс самый лучший.
Когда становится слишком поздно притворяться, что солнце никогда не взойдет, он целует меня и шепчет мне в шею:
– Я не хочу уходить.
Я целую его в ключицу:
– А придется.
Он снова меня целует. А потом я смотрю на него из окна. Наблюдаю, как он растворяется в ночи. Я в полном замешательстве. Я не знаю, кто я и куда иду. Хотелось бы мне пойти за ним в темноту.
На следующее утро в саду по дороге в конюшню я прохожу мимо твоей матери. Она стоит по колено в кустах ежевики и с решительной миной, но без маски или перчаток обильно распыляет на них нечто из красной стеклянной бутылки. Спору нет, кусты ежевики погибают, но такими темпами она убьет все живое вокруг. Всему саду придется погибнуть, чтобы спасти нас от ежевики.
Кукла сидит возле оранжереи, где я ее и оставила, но лицо у нее пестрит дырами. Затаив дыхание, я машу рукой твоей матери.
Покормив лошадей, я заглядываю к Белль Стар. Теперь при виде меня она фыркает. Я растираю ей затылок и расчесываю загривок.
Твоя мать подъезжает на своем квадроцикле, лязгая бутылками, за ней следует свора собак. Как только она слезает с машины, они падают в траву. Я отхожу от Белль Стар, вспоминая, что я должна работать, но твоей матери, похоже, все равно.
Заметив приближение твоей матери, Белль Стар пятится, вскидывает голову и устремляется в загон.
– Она выглядит лучше, – говорит твоя мать.
– Да.
– Она уже может вернуться на пастбище, – произносит она, ставя ногу на красный забор.
– Но ведь теперь мы убедились, что на нее действительно нападали другие лошади.
– Если они и нападали на нее, то только потому, что она слабая. Ей нужно научиться быть сильной.
– Она еще не готова.
Твоя мать вскидывает голову и делает паузу, задумавшись. Видимо, она хочет, чтобы я поняла, что принятие решения – за ней. Наверное, она хочет, чтобы я чувствовала, что нахожусь в ее власти. Мне вспоминаются слова Джеда: «Она меня наказывает». Вдруг она просияла:
– Мы с Эмметтом сегодня утром разговаривали о тебе. Мы оба так рады, что ты здесь. Мы бы хотели, чтобы ты переехала в наш дом.
Я вздрагиваю. Ее предложение застает меня врасплох, и мне нужно какое-то время, чтобы понять, что она имеет в виду.
– Переехать в дом? То есть жить там?
– Да.
Мне кажется странным совпадение, что теперь, когда домик для персонала вычищен до блеска и в нем действительно можно жить, она предлагает мне переехать в ее дом. Она словно знает, что Джед его прибрал. Что Джед был со мной. Она будто знает все. Я чувствую, что краснею. Знает ли она, что я была у желтого дома? Это она бросила камень? Она что, хочет все время держать меня на виду и присматривать за мной? Знает ли она, что я спала с Джедом? Я понимаю, что это не ее дело, но мне все равно кажется, что я каким-то образом ее предала. Может, она добивается, чтобы я именно такие чувства и испытывала?