Я делаю глубокий вдох и начинаю аккуратно протискиваться внутрь, царапаясь бедром о раму и прорываясь сквозь паутину. Внутри оказывается сушильная машина, за которую я цепляюсь, подтягиваясь. Я падаю на нее сверху, и она отзывается глухим эхом, разносящимся по дому и даже по лесу позади меня. Я распрямляюсь и перевожу дух.
В прачечной сладко пахнет алкогольными парами и стиральным порошком. В доме царит гипнотическая тишина. В воздухе клубится серая пыль. Затаив дыхание, я прислушиваюсь, пытаясь уловить дыхание, звук шагов, но ничего не слышу. Тем не менее я стараюсь вести себя тихо.
– Джед? Джед, ты здесь? – Я спускаюсь на пол. – Прости, пожалуйста, что я вот так вломилась. Но я волнуюсь за тебя.
В абсолютной тишине мне кажется, что я в безопасности, словно его дом – часовня. Я отправляюсь на поиски. Прохожу по коридору мимо комнат для гостей, где на полу стоят прислоненные к стене картины (очевидно, ждут лучших времен). Захожу в кухню, где практически все шкафы стоят пустыми и открытыми, а бутылки из-под выпивки ровным строем (удивительно!) стоят рядом с мусоркой.
– Джед? Это уже не смешно, – говорю я, будто продолжаю наш разговор, несмотря на то что он в нем не участвует. – Джед?!
Сейф для оружия заперт. В доме никого нет. Я пытаюсь вздохнуть с облегчением, но не получается. В воздухе не то чтобы чем-то воняет, а скорее витает какой-то особенный запах. Запах сильный. И я инстинктивно что-то предчувствую, хотя точно не могу сказать, что именно. Я убеждаю себя, что просто параною, что снова просто позволяю себе увлечься, от чего не раз Джед меня предостерегал. Но нутром и всем своим существом я чую: что-то очень серьезно не так.
Я пересекаю кухню и направляюсь в дальний коридор – к спальне, к Библии и к тому письму, которое я нашла сложенным внутри. В коридоре темно. Дверь в спальню закрыта.
– Джед?
Я легонько стучу в дверь. Меня всю передергивает, и я хватаюсь за ручку.
– Джед, я захожу.
Я жду, что дверь окажется заперта, поэтому, когда ручка поддается без усилий, я подпрыгиваю от неожиданности и отпускаю ее. Дверь распахивается без посторонней помощи, открывая моему взору всю комнату целиком.
Эпизод № 73: Убийство в Орегонском экспрессе
Тело было обнаружено на конечной станции. Время смерти – предположительно около Медфорда.
«Она заплатила только до Ашленда, – сказал водитель автобуса. – Я думал, что делаю ей одолжение».
Вид его тела производит на меня неожиданное впечатление. Вместо того чтобы испугаться, я чувствую себя бесстрашной. Более живой, чем когда-либо. Я не кричу. Никуда не бегу. Я думаю о тебе. Я думаю: доказательства.
Я достаю телефон из кармана, включаю камеру и фотографирую его тело со всех сторон. Фиксирую ободранные ногти на руке, прижатой к сердцу, пурпурное окоченение на шее, засохшую коричневатую пену в уголке его открытого рта, очертания его безвольного пениса сквозь джинсы. Затем я расширяю угол обзора и фиксирую всю сцену целиком. Полупустая бутылка прижалась к его бедру. Библия открыта на Евангелии от Луки, на главе 15. Письмо Грейс, слегка скомканное, лежит на чистом полу, словно в ожидании, что его подберут. На столе стоит стакан виски.
Все улики указывают на отравление алкоголем. Его история звучала бы крайне банально: «Он был в депрессии, он был пьяницей, он потерял жену». Или: «Он убил свою жену. Его поймали».
Твоему отцу приходится использовать свой спутниковый коммуникатор, чтобы вызвать полицию. У них уходит десять часов на то, чтобы прибыть на место происшествия. Они приезжают из Вайрики, а когда я жалуюсь на задержку, то получаю следующий ответ:
– Ну он же мертв, не так ли?
Реакция твоих родителей была такой же равнодушной и безучастной.
Твоя мать сказала: «Я не удивлена».
Твой отец сказал: «Что ж, такое случается».
Я чувствую тяжелый камень на душе, но не могу понять почему. С тех пор как я сделала те фотографии, мой слух притупился и зрение затуманилось. Из-за смерти Джеда я хожу как в воду опущенная. Я чувствую свою вину; опасаюсь, что каким-то образом способствовала его смерти. Но еще больше меня пугает собственная реакция, то, как расчетливо я собирала улики на свой телефон и фотографировала его мертвое тело. Неужели я животное и у меня совсем нет чувств?
Я напоминаю себе, что спала с Джедом. Что была даже немного влюблена в него. Мне импонировало то, как похожи были наши сломанные жизни и израненные души. То, что мы оба избрали одинаковый путь: приехали сюда, спрятались, изолировали себя от мира, как от заразы. А теперь его нет. Но все, о чем я могу думать, это ты. Что его смерть говорит о тебе?
Джед был прав: я исчезла в твоем исчезновении. Я погрузилась так глубоко, что пропала из собственной жизни.
Я наблюдаю за твоими родителями, ищу признаки их причастности. Но они как никогда равнодушны и по-прежнему видят мир в черно-белом цвете.
Мы оказываемся в доме, куда нас загнала полиция, чтобы «делать свою работу» и никто не следил бы за тем, как именно они ее делают. Твои родители стоят у окна, глядя на свою землю, границы которой заключены в аккуратную рамку окна.
Твой отец обмахивает лицо ковбойской шляпой, и этот жест подозрительно напоминает Джеда.
– Наверное, мне не стоило его увольнять.
Я вздрагиваю:
– Вы уволили его?
– Ну да, Сера, – уверенно произносит он, будто сам только что не ставил это под сомнение.
– Он был ужасным работником, – говорит твоя мать. – Если на то пошло, мы слишком долго его держали. – Она хмурится и взмахивает рукой, пытаясь поймать пролетающую мимо муху. – Не стоит винить себя. Он был пьянчугой. И лжецом. У меня частенько закрадывались подозрения… Слишком уж часто он ездил в музей снежного человека в Уиллоу-Крик. Никто не ходит в этот музей больше одного раза. Да и один раз туда забредают по ошибке.
– Музей и правда паршивый, – соглашается твой отец.
Тут мимо проезжает труповозка, направляясь к полицейской машине.
Твоя мать раздраженно фукает и отходит от окна, словно вся эта ситуация и так отняла у нее достаточно времени.
– Нам пора выдвигаться в Ашленд.
– Сейчас? – удивленно восклицаю я.
– Дорога пойдет нам на пользу. Проветрим голову. – Она постукивает себя пальцем по лбу. Меня посещает мимолетное видение, как тело Джеда запихивают в пакет, но я отмахиваюсь от него. – Ты же видишь, что бывает, если никуда отсюда не выходить.
То есть это не она постоянно, каждый божий день, твердила мне, что единственное безопасное место – здесь?
– Можно мне с вами? – спрашиваю я опрометчиво. Мне же нужно остаться здесь, чтобы в одиночестве спокойно обыскать ранчо! Но я не могу определиться, что же конкретно я буду искать: какой-нибудь знак? Вывод? Первопричину всего? Если уж совсем начистоту, то мне до смерти хочется отсюда уехать. Я встревожена, в голове у меня туман, и я не вижу леса за деревьями.
– Нет, тебе лучше остаться здесь. Так безопаснее. Только не выходи за территорию, – говорит она как в первый раз, словно и не было тех многочисленных предупреждений о каре небесной и смерти мученической, если я осмелюсь покинуть ранчо.
– Не буду.
На сборы у них уходит целая вечность. Они ходят туда-сюда за забытыми вещами, параллельно раздавая дурацкие указания.
– Чуть не забыл свою Библию!
– Оружие я возьму. В твоей прикроватной тумбочке лежит пистолет.
– Лучше тебе, Сера, сидеть дома. Похоже, сейчас ливанет.
Дождем и не пахнет.
Единственное, что меня действительно беспокоит, – это телефонная линия, на ремонт которой у твоих родителей нет времени.
– Такое часто случается. Мы попросим Гомера заехать; он знает, как все починить. А пока, если тебе нужно с кем-то связаться, можешь воспользоваться интернетом.
Это меня радует. Значит, я смогу написать в твиттер полиции.
Во время своего последнего возвращения за очередной забытой вещью твоя мать просит: «Можешь убрать кухню, пока ты здесь?»
Я делаю это первым делом, несмотря на то что кухня безупречно, кристально чистая. Я слышу, как гул их внедорожника переходит в рев, когда они достигают шоссе. Стиснув зубы, я представляю, как твой отец лихо ныряет в повороты, и тихо радуюсь, что не сижу сейчас с ним в машине.
Я заканчиваю уборку на кухне, но мне по-прежнему кажется, что твои родители еще не окончательно уехали. Я знаю, что Ашленд находится в нескольких часах езды, но все равно чувствую, что они могут вернуться в любой момент и, горестно воздевая руки к небу, воскликнуть: «Мы забыли двигатель!», «Просто хотим взять еще один пистолет!».
Я пересекаю участок, чтобы задать полицейским пару вопросов. Труповозки уже нет. Я не видела, как она уезжала, так что теперь у меня странное ощущение, что они украли у меня Джеда; забрали его, пока я отвернулась.
У входа стоит большой черный грузовик. Я подхожу к двери и сталкиваюсь с выходящим Морони.
– Эй, осторожнее! – восклицает он, поднимая руки. Костяшки пальцев у него в синяках и ссадинах. Никак подрался с кем-то? Он опускает руки. Что именно он здесь делает?
– Вы, значит, и полицейский, и ветеринар?
– Просто хотел удостовериться, что он действительно умер. – Он почесывает шею. – Вы же знаете, каково здесь. Всех убивают, а трупов нет. – Он дразнит меня. Вместе с Тасией они наверняка надо мной смеются.
– Не знала, что вы с Джедом были близки.
– Близки? – Он сплевывает на землю и вытаскивает сигарету. – Этот мальчик был отбросом. А отбросы здесь рано или поздно оказываются на помойке. – Он поигрывает ранеными костяшками.
Он направляется к своему грузовику, и я внезапно вижу именно эти фары на дороге, слышу его голос, который кричит: «Убирайся на хрен из этого города!» Я вспоминаю тот день, когда заметила Джеда, уезжающего из кофейни. Твои родители говорили, что он спал с половиной Хеппи-Кэмпа. Сам Джед сказал мне, что сделал что-то плохое. Он сказал, что ходит на краю смерти.