Гомер останавливается у двери, широко улыбается мне, как Уолт Дисней в день открытия Диснейленда, и говорит: «Добро пожаловать в наш дом». Меня тошнит, но мне нужно вести себя нормально. Я привыкла притворяться и делаю это уже не первый месяц, но сегодня получается плохо. В каком-то смысле я готовилась к этому всю свою жизнь. Я делаю глубокий вдох.
Гомер распахивает дверь в дом, и за ней открывается та жизнь, которую мои родители всегда хотели для меня, жизнь, которой я должна была жить. Девочки за столом делают уроки. Клементина готовит ужин на кухне. В воздухе витает аромат выпечки и свечей из бутика, тут и там стоят самодельные элементы декора пастельных тонов.
Гомер целует жену в шею (прямо в сонную артерию), говорит, что ужин пахнет потрясающе. А девочки сделали уроки? Девочки, как героини семейного фильма, дружно начинают жаловаться:
– Но эта домашка такая бессмысленная!
– Нам это никогда не пригодится!
Гомер многозначительно смотрит на меня, как на соучастницу этого действа.
Я предлагаю помочь Клементине на кухне, она соглашается из вежливости, но не знает, что мне поручить, а я тоже не знаю, чем могу быть полезна. В конечном итоге я стою в стороне, все сильнее и сильнее покрываясь краской стыда, заливаясь неловким румянцем оттого, что я – не Клементина.
Я пробовала пожить обычной жизнью – с мужем, работой, семьей, – но не прижилась в таких условиях и просто все бросила, не подумав, что других вариантов нет. Я вспоминаю, каким Гомер был в лесу, и сравниваю его с тем, каким он предстает сейчас, – типичным семьянином. Похоже, я желала невозможного, когда хотела себе такой жизни.
– Я до сих пор не могу поверить, что Джед покончил с собой, – говорит Клементина, стоя у плиты. Думаю, она в принципе не верит, что люди совершают подобное. Она выбрала правильную жизнь, и, что еще важнее, она счастлива так жить. Джед не мог. Я не могу. Ты не можешь. Уклад жизни, который подходит Клементине, ломает нас.
Ужин готов, и мы убираем учебники и тетрадки, ставим тарелки на стол, во главе которого сидит, конечно, Гомер, а Клементина и дочери сидят по обе руки от него. Я сижу в одиночестве на другом конце стола.
Во время еды они издают такие странные воркующие звуки, словно успокаивают еду.
– Как дела на ранчо? – спрашивает наконец Клементина. – Ну, то есть не считая… – Лицо ее кривится от допущенной бестактности. – Как в остальном дела?
– Все хорошо. Как же все-таки там красиво. – Я думаю о послании Грейс домой, о послании, которое было отправлено уже после ее исчезновения, и содрогаюсь.
– Ты останешься на ранчо?
– Да, – отвечаю я, не задумываясь.
Вилка противно скребет по тарелке.
– Правда? Это неожиданно.
– Почему?
– В свете всего произошедшего… – Она хочет, чтобы я уехала. – Многие захотели бы уехать.
– Неужели? – Я бросаю вызов. Аша и Ая поднимают головы, а затем снова утыкаются в тарелки. – Вы, случайно, не получали вестей от Грейс?
– Грейс? – переспрашивает Клементина.
– Это жена Джеда. Хочу выяснить, все ли с ней в порядке.
– Я слышала, она вернулась в Техас.
– Нет, она не возвращалась в Техас.
Клементина выпрямляется.
– Да? А я была уверена, что она просто вернулась домой.
Это напоминает мне слова Джеда: «Может быть, я просто хочу верить, что Рэйчел сбежала… И я буду верить в это». Похожие слова сказала и Клэм: «Я бы не стала беспокоиться о Рэйчел. Она могла позаботиться о себе сама». Ведь это же нормальная реакция человека. Мы все говорим одинаковые банальности, когда кто-то исчезает.
– Многим людям приходится здесь нелегко, – вставляет Гомер хорошо поставленным голосом истинного проповедника. – У них развивается кабинная лихорадка, как у Джеда. Не хочется так говорить, но, по моему мнению, в последнее время он стал довольно недобросовестным. – Гомер дважды дергает себя за воротник.
– Я не знала, что вы общались, – говорю я.
Клементина бросает взгляд на Гомера.
– Слухи здесь быстро разносятся, – вмешивается она. – Маленький городок и все такое. Мы ведь переживали за него.
– Мы в общем-то за всеми приглядываем. – Гомер сияет, как святой. Клементина улыбается.
– После смерти Джеда меня навещал Морони, – говорю я. – Похоже, он где-то подрался. Как и Джед.
Гомер потягивается.
– Что ж, печальная правда в том, Сера, что иногда люди умирают в разгар спора. Прежде чем мы получаем шанс раскаяться и попросить прощения.
Я думаю о Флоренс.
Девочки сидят, опустив головы. За окном черным-черно. На всю округу не видно ни одного фонаря.
В груди у меня собирается комок:
– Могу я задать вам вопрос?
– Ты уже его задала! – хором отзываются Аша и Ая.
Я делаю глубокий вдох. Все может закончиться прямо сейчас. Молчи. Ничего не спрашивай. Чувство, как под конец фильма ужасов, где герой медленно идет по коридору, сжимая окровавленный нож, а ты сидишь на диване, до боли сжав пальцы, и смотришь, как герой протягивает руку к последней двери; крик рвется из вашей груди: «Не смотри! Что бы там ни было, не смотри!»
– Вы знали Эйприл Аткинс?
Эпизод № 81: В подвале
Почти полгода их держали в подвале, закованными в цепи. Он насиловал и пытал их. Они считали, что все происходило по обоюдному согласию. Они верили, что он их любит.
Клэм вздергивает подбородок. Девочки еще ниже опускают головы.
– Эйприл?
– Да.
– Ат-кинс? – практически по слогам произносит она.
– Я думаю, она работала на ранчо.
– Хм.
Девочки избегают смотреть мне в глаза. Гомер выгибает бровь.
– Мне кажется, что какое-то время на ранчо работала некая Эйприл.
Клементина надувает губы:
– Трудно всех запомнить!
– Тогда, может, вы помните Элизабет Лоу? Лию Таунсенд? Мисси Шуберт?
– Тебе лучше спросить у Эдди. – Клементина яростно царапает вилкой тарелку. – У нее должны сохраниться записи.
Девочки встают одновременно:
– Можно нам выйти из-за стола?
– Уберите за собой тарелки.
Девочки синхронно подхватывают их и спешат на кухню. Они что-то знают, понимаю я. И Клементина тоже.
– Откуда тебе известны все эти имена? – спрашивает Гомер.
– Из подкаста Рэйчел.
Он яростно трет щеки, будто пытается стереть с них ямочки.
– Не стоит верить всему, что говорит Рэйчел.
– Кто-то из этих девушек мог бывать здесь, – добавляет Клементина. – Это место привлекает неприкаянные души.
Гомер кладет руку на стол, Клементина берет ее и сжимает. Они ведут себя как единственные выжившие после апокалипсиса.
Покидая их дом и идя к своей машине, я не могу избавиться от ощущения, что именно из-за таких людей, как Гомер и Клэм, я хотела сбежать от прежней жизни и оказалась тут. Они чопорно живут в своем доме, обшитом белыми досками, за белым частоколом, в стенах, выкрашенных в пастельные тона, едят из расписной посуды, ходят на свою работу и делают домашние задания вместе с детьми – и что-то знают. У них есть какая-то тайна, но они упорно делают вид, что это не так.
Стоит ли мне пойти в полицию? Хватит ли фейсбук-аккаунтов пропавших без вести женщин и имен на дереве, чтобы убедить полицию все перепроверить?
Я еду в сторону города. Первым делом я отправляюсь в кофейню, но она закрыта. Потом направляюсь в продуктовый магазин, но он тоже закрыт. Весь город закрыт. Я иду по Главной улице, слушаю, как те наркоши, о которых ты рассказывала, шебуршат в своих фургончиках. Как вдруг меня окрикивают:
– Ты в итоге нашла то ранчо?
Я поворачиваюсь и вижу того человека, что встретила в Хеппи-Кэмпе в первый день. Кота у него на коленях в этот раз нет, но сам он все так же уверенно сидит на своем месте около входа в Культурный центр и все так же обращается ко мне со слишком большого, неестественного расстояния.
Я подхожу к нему.
– Да, нашла. Спасибо вам, что указали дорогу.
Он оказывается небольшого росточка, когда я подхожу ближе. Глаза у него выпуклые, желтые, а кожа вокруг губ такая жесткая, что движения рта практически не видно, когда он слабо, будто испуская дух, вопрошает:
– Почему ты до сих пор здесь?
– Я ищу Рэйчел Бард.
– Ха!
Я не знаю, как на это реагировать, но, с другой стороны, такое случается не в первый раз.
– Она пропала.
Движением пальца он подзывает меня поближе. Я подхожу и задыхаюсь от запаха его тела, приторно-сладкого, как умирающие цветы в похоронных венках.
– Я видел ее.
– Что?! Когда?!
Он кивает, довольный эффектом.
– Я вижу ее все время. Больше ее никто не видит – никто ведь не смотрит. А я ее вижу. Вижу.
По спине у меня пробегает легкий озноб. Интересно, я так же выгляжу в глазах окружающих? Как неприкаянная душа, которая бродит по миру, утверждая, что видит то, чего другие не видят?
– Где?
– В лесу иногда. На берегу реки. В той стороне. – Он указывает пальцем на дорогу, на ту точку, где она сливается с горизонтом. – Пару дней назад я видел, как она садилась в большой черный грузовик с тем ковбоем.
Я разочарованно вздыхаю. Он не тебя видел. Он меня видел. Я настолько увлеклась твоим исчезновением, что сама стала ключом к разгадке.
Когда я вхожу в полицейский участок, над моей головой звенит колокольчик. Офицер Харди вздыхает и продолжает пялиться в свой телефон.
– Мне нужно доложить… кое о чем.
Его губы подергиваются.
– Как таинственно.
Я не могу отделаться от вида того мужчины около Культурного центра. Мне бы очень хотелось, чтобы Джед был сейчас рядом. И ты тоже. Но вас нет, так что мне пора начать верить в себя, иначе никто не поверит. Я кладу обе руки на стойку.
– В течение многих лет женщины исчезали с ранчо Бардов. Флоренс Уиплер. Элизабет Лоу. Лия Таунсенд. Эйприл Аткинс. А теперь Грейс Комбс.
– Я…
– Я думаю, что в этом виновен Гомер Бард.
– Гомер? – Он чуть не подавился табаком.