Я прихожу в себя на полу кухни. Я понимаю, что это кухня, потому что вижу духовку. Мне кажется, что я дома со своими родителями, а все случившееся – кошмарный сон. Затем мираж рассеивается, и я пытаюсь понять, где я. Я не в кухне Эдди. Эдди застрелили, помнишь? Я не знаю, где я.
Я чувствую, как кто-то кладет мне руку на плечо.
– Привет.
Я отчетливо слышу западнотехасские нотки в голосе.
Я вздрагиваю, но голова у меня как чугунная, так что с места я почти не двигаюсь. Мне приходится силой отрывать себя от пола по частям. Кухня оказывается похожей на кухню Эдди, но, как в комнате кривых зеркал, все немного другое. В противоположном углу стоят компьютер и генератор, на полу выстроены кувшины с водой, а в дальней комнате я вижу тела, стоящие в полный рост. Я трясу головой, моргаю, потом смотрю еще раз и понимаю, что это манекены, куклы в натуральную величину в потрепанной одежде. Окна закрыты наглухо, шторы задернуты.
– С тобой все в порядке? – спрашивает блондинка, помогая мне встать. Она беременна. Ее живот вздувается под рубашкой. Она осторожно, с нежностью прижимает меня к шкафу. На запястье у нее наручник, от которого тянется длинная цепь и теряется где-то вдалеке.
Моя голова качается.
– Грейс?
Она улыбается.
– Ты знаешь, кто я?
А то. Можно подумать, другие не знают.
– Где мы?
– Теперь мы в безопасности. – Она гладит меня по волосам. – Она спасла нас.
Мое сердце сталкивается с очередным препятствием, которого я, похоже, не вынесу. Я вижу ледяные губы Эдди, освещенные мертвенным светом моего фонарика.
– О чем ты горово… говоришь? – Мой язык заплетается. Чувство такое, будто меня возили по крутым дорогам на бешеной скорости. В голове у меня все плывет. Мысли расползаются.
– Не волнуйся. – Она гладит меня по спине. – Уже скоро.
– Что скоро?
– Скоро вернется Рэйчел.
– Рэйчел?! – Ты здесь! На мгновение все остальное уходит на задний план, все мои мысли сводятся к одному: я тебя нашла. – Где она?
– Она вот-вот вернется.
Прислонившись к шкафу, я пытаюсь осознать услышанное и собрать в кучу разбегающиеся мысли. Я нахожусь в твоем желтом доме; Грейс тоже здесь; дверь заперта; твои родители мертвы. Мир словно вывернули наизнанку.
Я пытаюсь встать, но не могу удержать равновесие и прижимаюсь к спасительному шкафу, выжидая, пока внутри у меня все уляжется. Но этого не происходит. Я будто еду по той чертовой дороге, еду куда-то очень далеко, туда, куда нельзя добраться. Я мчусь по кромке, лечу навстречу поворотам.
– Эй, эй, осторожно. – Она говорит с такими же нотками в голосе, как были у Джеда, что приводит меня в ужас. – Все будет хорошо.
Она протягивает руку, чтобы успокоить меня, но я отмахиваюсь. Гремит цепочка. Голова моя словно ватой набита.
– Как я сюда попала? Где Рэйчел?
– Нам нужно набраться терпения. – Она хватает меня за руку. – Она скажет нам, когда можно будет уйти. Нам просто нужно чуть-чуть подождать и не шуметь.
Я иду к двери и по дороге поскальзываюсь из-за головокружения. По-моему, меня накачали наркотиками. Что-то красное капает на пол передо мной. Я касаюсь носа и понимаю, что это такое.
– Тебе следовало бы прилечь. – Грейс следует за мной, заламывая руки. – Тебя отравили.
– Что? – Я вытираю пальцы о рубашку и только где-то далеко на подсознании фиксирую, что вытерла кровь. Сердце начинает биться быстрее. Я думаю о Белль Стар.
– Гомер отравил воду на ранчо.
– Гомер?
– Он убил все. Рэйчел обнаружила тебя около кустов ежевики без сознания.
Отравили. Я вспоминаю включившуюся систему полива и жжение в носу. Руки у меня ярко-красного цвета. Горло дерет. А следом я вспоминаю, что оставила Гомера на склоне холма с квадроциклом твоей матери. С отравой твоей матери.
– Где Рэйчел?
– Она отправилась за ним.
Я подхожу к входной двери. Кладу ладонь на ручку. Я ожидаю, что она не поддастся, но на деле она поворачивается так легко и распахивается так быстро, что я вываливаюсь на крыльцо, все еще пошатываясь.
– Сера! Подожди! Ну подожди же! Рэйчел вернется! Сера, пожалуйста, просто подожди! Тебя отравили!
Я отмахиваюсь от нее:
– Не подходи ко мне!
– Тебе нужно успокоиться.
– Мне нужно в больницу.
С этим она поспорить не может. К тому же дальше она не может двигаться, так как длина ее цепи закончилась.
Не думаю, что я смогу добраться до больницы, но если мне удастся добрести до той развязки к югу от Хеппи-Кэмпа, где ловит телефон, я смогу позвонить в полицию. Теперь у меня есть доказательства; гораздо больше доказательств, чем мне бы хотелось.
Я сбегаю по ступенькам. Эта нагрузка выводит меня из равновесия, на меня накатывает новый приступ тошноты, так что я по очереди то бегу, то меня рвет так сильно, что кажется, будто я сейчас выплюну все свои внутренности. Рвота такая сильная, что мне кажется, что я умираю.
– Просто останься тут. – Грейс широко раскрывает объятия, словно намереваясь поймать меня с пяти метров. – Просто подожди!
Но я не стану ждать. Мне нужно добраться до своей машины, доехать к месту стоянки и вызвать полицию. Я не могу ждать, пока ты меня спасешь. Мне нужно спасать себя самой.
Головокружение прекращается, и я продолжаю бежать. Я спотыкаюсь, но не останавливаюсь.
– Не ходи туда! Там небезопасно! – кричит Грейс, и я вспоминаю твою мать. Она говорила мне, что уезжать небезопасно, а Грейс говорит, что возвращаться небезопасно. Выходит, безопасного места просто нет. Я продолжаю взбираться по тропинке, как по американским горкам, охваченным пламенем.
На том месте, где Джед любил сидеть и размышлять, я перевожу дух. Меня рвет там, где он сплевывал табак. Потом я бегу дальше, быстрее, вдоль троп и мимо пастбищ. Лошади двигаются, как марионетки на дергающихся неровных нитях, и мне кажется, что у меня галлюцинации. Но когда я снова останавливаюсь и меня снова рвет, я вижу, как их шатает, как они глухо ржут, дерутся и кусаются, отщипывая куски мяса с шеи друг друга. Один из коней вздрагивает и падает на землю, как подкошенный, а затем бьется в конвульсиях. Лошади отравлены. И они тоже все отравлены.
Я думаю, что с такой системой водоснабжения, как на ранчо, отравить всех было бы проще простого. Я только что была там, наверху, неподалеку от резервуаров, с Гомером и рассказала ему о Флоренс, а он ответил: «Я поднимусь на гору и все как следует осмотрю». И я разрешила ему. Я позволила ему уйти одному.
Все ранчо заражено. Они все умрут. Мы все умрем.
Я резко меняю направление и бегу в сторону круглого загона с Белль Стар. С одной стороны, я не хочу видеть ее мучений, но с другой – я знаю, что не могу просто бросить ее. Я должна попытаться ее спасти.
Я обхожу сарай, и передо мной открывается загон. Белль стоит в лунном свете, освещающем ее золотую гриву. Она мягко опускает голову в ведро с водой, и я кричу.
Она вскидывает голову, затем поднимает ее, как будто собираясь отчитать меня. Она не бьется в конвульсиях, не дрожит, не кусает себя за бок, и я понимаю, что дело в ее поилке. Я самолично наполнила ее водой из шланга несколько дней назад. Белль не заражена.
У меня болит в груди, дико ноют десны. Я умру. Я умру, если не выберусь отсюда.
Я протягиваю к Белль руку. Сначала она уклоняется, но потом кивает, опускает голову, и я провожу рукой по ее морде.
– Я вернусь за тобой, – обещаю я и убегаю. В поле зрения появляется главный дом.
Меня снова накрывает волна тошноты, и я останавливаюсь у дерева. Лужайка простирается передо мной, и по ней движутся призраки: резкие, беспокойные, грязно-черные и горящие. Это кошки. Все бездомные кошки покинули контактный зоопарк и теперь разбрелись по лужайке. Я не могу понять, отравлены ли они. Они кажутся слишком умными для этого. Их яркие глаза горят, хвосты взмахивают взад и вперед. Кошки словно знают, что ранчо теперь принадлежит им, что правил больше нет, поэтому они везде: и на крыльце, и на стропилах. Они наблюдают за мной с присущим им высокомерным выражением, и я почти улыбаюсь: кто, как не кошки, любит ночные кошмары. Потом я бегу к машине.
Достав ключ из кармана, я с первой попытки попадаю в замок дверцы, открываю ее и падаю на водительское место, захлопнув за собой дверь. Мои нервы на пределе, я чувствую, как озноб пробегает по шее и опускается до локтей. Я усаживаюсь как следует и просчитываю, что мне нужно делать. Мне нужно проехать по этому чертовому извилистому шоссе так быстро, как только смогу, не захлебнувшись при этом собственной рвотой.
Одной рукой я хватаюсь за руль. От пота рука противно к нему липнет. Я пытаюсь отдышаться и не могу. Вставляю ключ в зажигание. Поворачиваю. Что-то потрескивает, а потом машина заводится. Все кошки на лужайке сразу же оборачиваются, вытягивают шеи и внимательно следят, как я выезжаю задним ходом по ухабистой дороге.
Тошнота поднимается волной, сводит шею, наполняет слезами глаза. Я открываю окно, высовываю голову наружу, и меня рвет прямо на бок машины. Я точно умру.
Я меняю передачу и скатываюсь с горы к шоссе. Набираю скорость. Мне стоило бы, наоборот, ее сбавить, но я этого не делаю. Я не могу.
Я вхожу в повороты, сменяющиеся один за другим. Я в шоке от того, насколько быстро я могу ехать, не слетая при этом с трассы. Впереди я вижу нужный карман дороги. Там никого нет. Пока я петляю по дороге, дорожный карман то скрывается из виду, то снова появляется. Он ведет меня как маяк.
И вот он уже прямо передо мной, этот широкий и такой желанный участок дороги. В небе над ним висят облака, подающие мне некий сигнал. И я разгоняюсь еще быстрее.
Я вспоминаю, как Джед любил шутить о шоссе, что люди всегда появляются там в самый неподходящий момент. Ровно в этот момент передо мной появляется грузовик. Лихо войдя в поворот, он несется прямо на меня. Я понимаю: столкновения не избежать. Я не успею затормозить.
Я расслабляюсь, готовясь ударить по тормозам, но тут мои нервы не выдерживают, терпение от всего пережитого лопается. Вместо того чтобы расслабиться, я напрягаюсь; вместо того чтобы сдаться и пустить все на самотек, я даю отпор. Вместо того чтобы, вжав голову в плечи, уступить ему дорогу, я вынуждаю его подстраиваться под меня. Я вспоминаю твоего отца, который однажды с абсолютным безразличием подрезал другой грузовик, а потом с таким же равнодушным лицом прошел остальные повороты. Его пример заразителен, я чувствую, что превращаюсь в такого же водилу-урода. Я зажмуриваюсь. И жму на газ.