– Женька на Юльке женится! – хихикнула Лида.
– Получится Юлька Жбанова! Ой!
– Ты чего?
– Так у нас же сегодня специальность! Нужно Ирину Вениаминовну тоже поздравить!
– Конфеты купим.
– Давай. Только… – Даша быстренько, чтобы не заметила Ольга Константиновна, порылась в сумке. – У меня денег нет.
– У тебя их всегда нет. Ладно, есть у меня. И у Женьки, наверное. Купим конфеты и подарим.
В музыкалку пошли скопом: трудно было предположить, что в предпраздничный день Ирина Вениаминовна устроит нормальные занятия. Вполне вероятно, что, как и в прошлом году, она скажет: «Праздники нужно праздновать», – и они отправятся к ней домой. Будут пить чай, объедаться пирожными, играть с пушистой кошкой Ефросиньей и рассматривать картинки на корпусе старинного кабинетного рояля, который Ирина Вениаминовна давно собиралась отдать в какой-нибудь музей, да руки не доходили.
– Ребятки, а вашей учительницы сегодня не будет! – ещё на крыльце сообщила им Варвара Сергеевна.
– Почему?! У нас же уроки! Может, вы перепутали? – пустился выяснять Женя.
Но Даша подумала, что, скорее всего, так и есть, потому что дежурная всех учеников знала не только по лицам, но и по именам, и по фамилиям и вряд ли ошиблась.
– Ирина Вениаминовна заболела. Её положили в больницу.
– Как – в больницу?! – ахнула Даша. О больнице она судила по папе – тоскливое место и бесполезное. – А что у неё болит? В какую больницу?!
– Так откуда же мне знать? Выздоровеет – и спро́сите.
Ребята вышли на улицу.
– Ну вот, зря конфеты купили. Я их маме на праздник отнесу, – сказала Лида и открыла сумку, чтобы засунуть туда коробку шоколадного ассорти.
– Какое – маме? Мы не для неё покупали! – Женя отобрал конфеты и на всякий случай переложил их в ту руку, которая была подальше от Лиды.
– Так деньги же я платила!
– Ну и что?! Когда Ирина Вениаминовна выздоровеет, мы ей подарим и скажем, что это «с прошедшим праздником». А деньги я тебе завтра в школе отдам. И за Дашу могу.
– За меня не надо. Мне мама даст. Только я вот думаю… Может, там скучно, в больнице? У всех праздник, а ей уколы делают, таблетки всякие… Вдруг она ждёт, что к ней придут, а мы не придём, и она расстроится? Мы папу каждый день проведываем, если он в больнице. Давайте и к Ирине Вениаминовне сходим.
– Ну, давайте. А вы знаете, куда? – спросила Лида.
– Нет. Но узнаем! – В голосе Жени Даша услышала уверенность и обрадовалась.
– А если нас в больницу не пустят?
– Ну и что. Мы скажем, что пришли к учительнице на Восьмое марта. И нас тогда не выгонят. Девчонки, хотите, я прямо сейчас брату позвоню и спрошу про больницу?
Уже через пару минут они знали, что в любой больнице есть специальное отделение со странным названием «Приёмный покой». «Приёмный» – это было понятно, потому что там больных принимали. А вот почему «покой», если больного ещё не вылечили, – это было совершенно неясно. Но зато там были сведения обо всех больных: и номер палаты, и даже какая у больного температура.
Начать поиски Ирины Вениаминовны решили с больницы, которую взрослые называли центральной. Идти было совсем недалеко. По дороге Женька забрался в чей-то палисадник и успел сорвать штук десять ранних бледненьких нарциссов, когда услышал за спиной Дашин испуганный возглас:
– Ой!
Жбанов, продолжая обламывать нарциссы, обернулся и застыл. Дашу, взъерошенную, красную, крепко держала за руку разъяренная толстая тётка. У её ног стояла сумка, из которой выглядывала буханка хлеба и рыбий хвост. В стороне переминалась с ноги на ногу Лида.
– Иди, иди сюда, мерзавец! Я, старуха, вся больная, тут ползаю круглый год, чтобы двор был не затоптанный, не загаженный. А они враз всю красоту изорвали. Где живёте, бандиты проклятые?
Женя выпрямился, роняя цветы, и на всякий случай сделал шаг назад, прямо в пучки подпорченных нарциссов.
– Стой, ирод! – Тётка выпустила Дашину руку и метнулась к Жене.
Самое время было удирать, но по Дашиному лицу было ясно, что она не побежит.
– Я не ирод! – огрызнулся Женя и протянул остатки цветов. – Нате ваши цветы!
– «Нате»! Я их что, обратно к кустам приклею? А затоптал сколько! Ну, ты, понятно, хулиган, мальчишка. А чего же девочек за собой тащишь? Или у вас целая банда?
– Никакая мы не банда, – наконец вставила слово Даша. Ей было очень стыдно, поэтому говорить не хотелось, но молча слушать правильные в общем-то обвинения было невыносимо. – Мы на Восьмое марта хотели учительнице цветы подарить!
– Ах, на Восьмое марта?! Ворованные цветы? Хороша же ваша учительница, если таких учеников воспитала!
– А вы не знаете, хорошая она или нехорошая, – рассудительно заметила Лида.
– Она в больнице лежит. Мы хотели к ней пойти. У нас вот конфеты есть, а Ирина Вениаминовна цветы любит. А денег уже нет. И мы подумали… – Даша не договорила. Что толку объясняться с этой свирепой тётенькой?! Тем более что она права…
– В больнице?.. – Женщина поправила норовившую упасть сумку. – Давно заболела-то?
– Нет. Мы сегодня на музыку пришли, а дежурная Варвара Сергеевна говорит – в больнице…
– Ох ты ж, божечки!.. А вы, значит, свою учительницу любите?
Даша кивнула.
Женщина шагнула к Жене. Он дёрнулся, решив, что его сейчас тоже схватят и, может, даже потащат в милицию или ещё куда.
– Да не шугайся так. Я что, баба-яга?! – Она нагнулась и сорвала ещё несколько цветков, до которых не успел добраться Женька. – На вот, держи для своей учительницы. Сама даю, чтобы ворованных не дарили. И никогда больше так не делайте. Если нужно что – спроси. Люди сами дадут. А и не дадут, то грех на душу от воровства не возьмёшь.
– Спасибо. – Женя добавил подаренные цветы в сорванный букет. – Извините нас, пожалуйста. Мы не хотели… воровать. Мы думали…
– Думали… Если бы думали…
Узнать, в какой палате лежит Ирина Вениаминовна, не составило труда. Но когда ребята сунулись в отделение, их не пустили. И как они ни уговаривали очень красивую, но строгую девушку в бело-голубом халате, она стояла на своём: «Приходите с родителями». Ни нытьё, ни объяснения, ни Женькины угрозы успеха не возымели.
– Куда теперь это? – Женя посмотрел на букет. – И конфеты?
Девочки промолчали: такое дело сорвалось! Возвращаться домой ни с чем было обидно. А увидеть Ирину Вениаминовну теперь хотелось ещё больше. Даша представила, как она лежит целый день в кровати и скучает, скучает… Нет, уйти просто так было невозможно!
– Женька, давай за дом зайдём с другой стороны и в окна покричим. Вдруг она услышит?
– А нас не попрут? Здесь же больница!
– Так мы не очень громко крикнем. Один разочек.
– Не услышит, – махнула рукой Лида. – Пошли дом…
– Подожди ты со своим домом! – отмахнулась Даша. – Ирина Вениаминовна всегда говорит, что у музыканта должны быть ко всему прочему хорошие уши. Она музыкант. Значит, уши у неё хорошие. Пойдём орать!
Они обогнули унылое двухэтажное здание отделения с непонятным медицинским названием, и тут у Женьки к Дашиному плану появилось существенное дополнение. На газоне за домом росло раскидистое дерево. Даша даже вспомнила его название, которое когда-то услышала от мамы, – «софора». Его толстенные ветки дотягивались до второго этажа и почти стучались в окна палат, в одной из которых должна была находиться Ирина Вениаминовна.
– Стойте внизу, – предупредил Женя. – Если кто-нибудь придёт ругаться, ты, Дашка, свистнешь.
– Ты чего, я свистеть не умею! Я лучше просто крикну.
– А ты, Лида?
– Я что, пацан?
– С вами каши не сваришь. Девчонки – вы и есть девчонки. В общем, гавкните, мяукните, а я полез…
Он подтянулся, закинул ноги в развилку ствола и, прижимаясь животом и ногами к ветке, пополз к её тонкому концу.
– Ну! Что там? Видно? – громким шёпотом заторопила его Даша.
– Подожди ты… Нет, ничего не разобрать. Тут ещё эти белые занавесочки никому не нужные. Зачем они их понавешали?
– Для красоты.
– Подумаешь, красота! Зато ничего из-за них не видно. Придётся кричать.
– Давай! Только один разочек, – напомнила Лида и зачем-то зажала уши.
– И-ри-на Ве-ни-а-ми-нов-на! И-ри-на Ве-ни-а-ми-нов-на! – растягивая слоги, заорали Женька и Даша, не оставляя попыток разглядеть хоть что-нибудь за окном.
В тихом больничном парке вопль произвёл эффект пушечного выстрела. Теперь-то их наверняка прогонят!
Возможно, этим бы всё и закончилось, но вдруг одна из раздражавших Женьку занавесок отползла в сторону, и в окне появилось лицо учительницы. Все трое, забыв про всё на свете, грянули «Ура!», Ирина Вениаминовна замахала руками, а потом стала делать ими какие-то движения.
– Хочет, чтобы я с дерева слез и мы подошли ко входу, – догадался Женя.
Когда я увидела лицо Ирины Вениаминовны не с расстояния в пару десятков метров через стекло, а рядом, я испугалась. Обычно красивые женщины знают о своей красоте и стараются уделить себе достаточно внимания. Наша учительница была, может быть, и не красавицей, но обаятельной и даже эффектной. И одевалась со вкусом, как-то очень индивидуально.
У той Ирины Вениаминовны, которая не без труда спустилась к нам со своего второго этажа, прежней была только улыбка. Всё же остальное…
Пока она обнимала меня, Женьку, Лиду, я всё время думала: а вдруг Ирина Вениаминовна заболела, как папа? И от этих мыслей мне было тошно.
Женя же, не имеющий моего жизненного опыта по части неизлечимых болезней, едва высвободился из объятий, громко, словно на сцене или перед каким-нибудь строем, отрапортовал:
– Ирина Вениаминовна! Поздравляем вас с Восьмым марта! Желаем крепкого здоровья, счастья, успехов в работе и личной жизни!
Я вручила коробку, Лида – цветы.
– Ух, какой текст заготовил! Сам сочинил? – засмеялась Ирина Вениаминовна.
Даша обрадовалась: в выражении лица, в голосе ничего не было от больного папы.