– А мне надоедает. Гулять хочется. За компом посидеть. И вообще я никаким музыкантом не собираюсь становиться, как моя мама думает. С нас одного Семёна хватит. Вот он на своей скрипке и днём и ночью…
– Жалко.
– Чего тебе-то жалко? Ты что, моя мама?
– Нет, просто я думала, что мы вместе…
– Так мы и так вместе. Только я хочу техникой заниматься. А музыку просто люблю. Для удовольствия.
– А кем ты хочешь стать?
– Электронщиком. Хочу компьютеры новые придумывать, роботов. Таких, как в фантастике. Говоришь ему: «Сбегай, мороженое принеси!» – он раз, и готово! Или в космос запустить, чтобы людьми не рисковать.
– Классно! Где на такое учат?
– В университете.
– Трудно, наверное. А я хочу стать пианисткой. Чтобы приезжать в разные города… Представляешь, в каком-нибудь городе живут люди. У них бывает плохое настроение, они ссорятся. А потом придут на концерт, послушают и вдруг начинают радоваться, мирятся, если поругались с кем-нибудь. Это музыка потихонечку, потихонечку в самую серединку плохого настроения проберётся, так, что даже и незаметно. И – всё!
– Ты это сама придумала, про людей?
– Ага. Я когда маленькая была, думала, что музыка – это волшебство такое. Её же на самом деле как бы и нет.
– Как это?
– Так. Вот ты – ты есть. Дом напротив – он тоже есть. Дерево… А музыка, которую трубач играет? Где она? – Даша подняла здоровую руку, пошевелила пальцами, словно пробуя на ощупь воздух. – Её нет. Но в то же время она есть. Красивая. И все думают: «Какая красивая музыка!» Помнишь сказку про шапку-невидимку? Её наденешь – и можно пробраться куда угодно. Вот я и сочинила для себя, что на музыке тоже шапка-невидимка. Поэтому она может всё!
– Здо́рово! У тебя, Даш, точно получится так играть.
– Теперь – да. Мне и Олег Львович сказал!
Часть третья. Я люблю вас, Ирина Вениаминовна!
Начиная с шестого класса мы все – Женька, Лида и я – стали второгодниками. Музыкальными второгодниками. Я – потому что после седьмого поступать в музыкальное училище было рано. К тому же мама очень хотела, чтобы я закончила и простую школу, и очень радовалась, что отметки у меня год от года не становятся хуже. Лида, не будь моего решения, продолжать занятия у Ирины Вениаминовны, наверное, не стала бы. Но Вера Филипповна, узнав, что я оставлена в музыкальной школе, была категорична, и в результате моя единственная близкая подруга тоже осталась на второй и последующие годы. А Женя, несмотря на свои компьютерные устремления, учился с удовольствием. Мы много играли ансамблем, который не пошёл у него с Лидой, но легчайшим образом получился со мной. И нам всё это так нравилось, что выпускаться никто не торопился.
Когда я училась в седьмом классе, умер папа. Умер в больнице, из которой почти не выходил последний год. О надвигающейся неизбежности не говорили, но знали все и, если такое слово уместно, – ожидали. Поэтому, когда мама, вернувшись из больницы, потерянная, закаменевшая, начала завешивать покрывалами зеркала́, мы с сёстрами просто сели на диван и просидели так до полуночи, не в силах ни плакать, ни разговаривать, ни расспрашивать. Потом пошли спать…
Я заглядывала внутрь себя и с ужасом понимала, что отец не стал для меня тем, без кого нельзя обойтись, с кем по-настоящему дружат и кому доверяют свои тайны. Скорее, наоборот. Он олицетворял Героизм, но героизм «для кого-то». С папой я связывала все наши ограничения и эту постоянную, невыносимую для меня тишину. Несколько раз, примерно за год до его смерти, я ловила себя на мысли о том, что пытаюсь представить себе нашу семейную жизнь без папы. Хорошую жизнь.
Теперь, когда его не стало, я почувствовала только опустошённость. Не уверена, что совпала в этом с сёстрами: у них было другое детство. Я же росла практически без отца. И только вернувшись с кладбища, где плакали все, кроме меня, я вдруг поняла, что теперь его действительно нет, села на пол рядом с его кроватью и расплакалась. А вечером попросила маму, чтобы мне позволили перебраться жить в папину комнату.
После этого горького события моя жизнь и жизнь семьи изменились. У нас не прибавилось доходов, но мы могли позволить себе громко смеяться, не думая о том, что наша радость будет кому-то мешать. К нам стали заходить знакомые и друзья. Даже мама как-то помолодела. Не сразу, конечно, постепенно. В ней словно начала разжиматься потайная пружина…
Замечая эти изменения, происходящие со всеми нами, мы втайне винили себя за радость, выросшую из горя. До тех пор, пока наша мудрая и всепонимающая мама не сказала, что видит наши переживания, но жизнь продолжается. Мы рождены для неё, более того, нам дал её папа, и в память о нём мы обязаны жить счастливо и перестать мучить себя совершенно необоснованной виной.
Через некоторое время после этого разговора в какую-то из суббот я пришла из школы и ещё в коридоре, увидев загадочное выражение на мамином лице, необычную заинтересованность Ани и Вики, поняла, что в доме произошло нечто. И мои родные ожидают теперь моей реакции. Глупо улыбаясь и поглядывая на всякий случай по сторонам, я пошла к себе, соображая на ходу, что же это могло быть. А вдруг собака? Я давно приставала к маме по этому поводу, но до сих пор безрезультатно. Неужели она сдалась?
Но когда я шагнула в свою комнату и напротив кровати увидела чёрное, не очень новое, но от этого не менее прекрасное пианино, завизжала так, что ожидающие впечатлений родичи, наверное, пожалели, что не сообщили мне об этой новости где-нибудь ещё по дороге из школы.
Звучал старенький инструмент превосходно! Несколько дней я привыкала к новому члену нашей семьи. Проходя мимо, обязательно касалась его пальцами, куда бы ни смотрела, взгляд обязательно цеплял пианино. И конечно, играла, играла… Пока разъярённые соседи не начинали тарабанить в стену.
До восьмого класса мой мир можно было представить в виде длинного коридора с окнами, в которые я лишь мельком заглядывала по пути и, в зависимости от открывающегося пейзажа, радовалась либо огорчалась. К четырнадцати я дошла до двери и обнаружила, что за ней есть что-то, чего я не знаю, но должна узнать обязательно.
Кроме Лиды у меня стали появляться новые друзья. Правда, ненадолго. Моё постоянное музицирование длительным связям не способствовало. Не укрепляло их и отсутствие свободных денег.
Неровными стали и отношения с Женькой. Однажды он увидел меня на скамейке с одним из моих новых приятелей и разобиделся. Почему, я не поняла. Мы продолжали играть ансамблем в классе, зато за его пределами Женька стал лояльнее относиться к Лиде, превратившейся в очень красивую девушку с прямыми белокурыми, как у мамы, волосами, серо-зелёными глазами и чудесной фигурой. Подводил её только крупноватый нос. Но это – на мой вкус. Возможно, Женьку он вполне устраивал.
Вошли у нас в моду и вечеринки. Чаще всего они устраивались у Дельцовой. Шампанское, закуски – Вера Филипповна старалась. Когда приглашали меня, Жбанов не приходил. Поэтому очень скоро обо мне стали «забывать».
Мало-помалу, в ссорах и примирениях, мы все – я, Женька и Лида – добрались до выпускного класса. Вопреки лёгкому отношению к общеобразовательной школе, моя учеба тянула на золотую медаль, единственную в параллели. На полшага (подводили математика и физика) от меня отставала Лида. Правда, ей приходилось для этого сидеть ночами. Она тщательно скрывала свои ночные бдения над учебниками, но я знала о её трудолюбии и очень за это уважала. Зато Женю физика и математика не подводили никогда.
К выпуску прохладно настроенные ко мне учителя оттаяли, простили мне мою музыку и пустились нахваливать. Иногда не в меру. В какой-то момент это начало раздражать одноклассников, а вернее, их родителей. Пошли закулисные разговоры. Но до поры до времени они меня не задевали. И прежде всего потому, что основные события происходили совершенно в другой школе – музыкальной.
Октябрьский ветер трепал только-только начавшие желтеть листья. Как интересно происходит с этими листьями: зелёные, зелёные – и вдруг в один миг пожелтели! Словно сговорились. Старая шелковица раскачивалась и трещала. Даша обошла её стороной: мало ли, вдруг дерево упадёт. Было же такое пару лет назад, когда она, опаздывая в школу, выскочила во двор и в следующий момент оказалась между двумя толстенными ветками вишни, с незапамятных времён росшей рядом с подъездом. Задержись она на секунду или сделай шаг в сторону, и ствол угодил бы по голове.
Даша вошла в школу.
– Добрый день, Варвара Сергеевна! Ирина Вениаминовна у себя?
– Иди, иди! В классе уже.
Дверь класса была приоткрыта. Ещё в коридоре Даша услышала приглушённые голоса и музыку. «Интересно, кто это там? Сейчас же моё время!»
На стульях, расставленных вдоль стены, сидели Женя и Лида. Едва Даша вошла, Жбанов быстро отвёл взгляд.
– Здравствуйте, Ирина Вениаминовна. Лида, Женя, привет!
Лида кивнула. Дёрнулся вроде и Женя, но на приветствие это никак не тянуло.
– Ну вот, все в сборе. – Мимо Ирины Вениаминовны не прошло ни демонстративное безразличие Жени, ни Дашин румянец, ни то, как напряглась, а потом обмякла Лида. – Посидите, а я расскажу вам о наших планах. Наверное, вы уже слышали, что в марте будет проводиться очень серьёзный конкурс молодых исполнителей?
– Слышали. «Созвучие», – кивнула Лида. – А где? У нас?
– Нет. В областном центре. Думаю, нам с вами уже есть что показывать не только в своей школе и городе.
– Ну наконец-то!
– Даша, а ты что по этому поводу думаешь?
– Я не знаю… Страшновато…
– Ой, Даш, ну не строй из себя!.. Чего там страшного? Поедем, Ирина Вениаминовна, конечно же поедем! Не слушайте её, – словно боясь, что учительница передумает, зачастила Лида.
– Женя, твоё мнение? Кого из наших девушек поддержишь ты?
Жбанов в задумчивости подёргал мочку уха:
– Ну, пусть Дельцову. По крайней мере, это будет честно. Играешь – так и играй себе. Чего выделываться?