Елена Артёмовна помрачнела. За такой просьбой скрывалось многое. Она поймала взгляд подруги и кивнула:
– Да.
– И поможешь ей не только советом. Да?
– Да.
– Я надеялась, что ты так ответишь.
– Но, Ирочка…
– Ничего не говори. Я знаю, о чём прошу.
Следующие две недели были каторгой и счастьем одновременно. Я вставала, как обычно, в шесть и, быстренько сделав школьные уроки, те, что не вместились в размер перемены, садилась за пианино. В последнюю минуту успевала на первый урок, на переменках делала всё, что поназадавали на завтра, послезавтра и так далее. Перекусывала в школьной столовке и, не заходя домой, с учебниками бежала к Ирине Вениаминовне. У меня был всего один-единственный час, благодаря которому день ото дня моя музыка набирала силу.
У того, кто хоть раз слышал, как занимается ученик-музыкант, непременно возникал вопрос: неужели не надоедает долбить одно и то же по двадцать, тридцать раз? По-всякому бывает. Мне не надоедало. Каждое повторение одной и той же фразы, связочки, даже отдельной нотки становилось открытием, позволяющим понять замысел композитора.
Мы были так увлечены, что время сжималось для нас в точку. Если бы в тот момент кому-то потребовалось найти рьяного приверженца теории относительности Эйнштейна, то мы с Ириной Вениаминовной были бы самыми первыми кандидатами.
Когда через час прибегал Женя, мы, с ужасом глядя на часы, понимали, что из запланированного на сегодня не сделали и половины. Потом Ирина Вениаминовна шла договариваться с дежурной о том, чтобы нас не выгоняли после последнего звонка. Варвара Сергеевна, привыкшая к нашим задержкам, махала рукой, и всё повторялось заново, только вместе с Женей. Потом приходили другие ученики, а нас отправляли в какой-нибудь из свободных классов. И уже после звонка, в опустевшей школе, мы с Ириной Вениаминовной вновь принимались за мою программу. «Отдыхали» лишь по воскресеньям, если можно считать отдыхом возможность часов семь-восемь позаниматься дома, не тратя ни минуты на беготню между школами.
Я часто потом вспоминала те дни, и ни разу в этих воспоминаниях не звучало слово «зачем». Такой наполненности, такого счастья сотворчества я не знала ни до, ни после.
За неделю до отъезда Ирина Вениаминовна стала приглашать на проигрывания педагогов. Чтобы послушали, подсказали что-нибудь новое, не замеченное привыкшим к избранной манере ухом.
Потом настал день, когда мы втроём – Лида, Женька и я – предстали пред очи Анны Львовны. Завуч, вопреки ожиданиям, отмолчала все три программы, не сделав ни единого замечания. Потом вздохнула, развернулась к сидящей на последнем ряду Ирине Вениаминовне:
– Вам действительно необходимо везти на конкурс троих?
– В общем…
– Вот именно – в общем. – Завуч вытянула вперед руку, пошевелила пальцами. – Лида, что ты там делаешь во второй части? Вот это место – ти, та, ти-ти-та-та? Поняла, где? Вот-вот! Это же уму непостижимо! Девочка моя, вторая часть такая чувственная! Здесь некоторые люди плачут. Тем более это место. Ты же куда-то чешешь сломя голову. Словно гаммы гоняешь! Убила всю пьесу! А этюд? Шопеновский этюд! Там же есть музыка! Пойми, ребёнок, те, кто участвуют в таких серьёзных конкурсах, как «Созвучие», все умеют быстро и громко играть. Но этого недостаточно! Поэтому вам с Ириной Вениаминовной стоит подумать, нужно ли тебе туда ехать. Если решите, что да, непременно, – тогда позанимайся, пожалуйста, и учти мои замечания и пожелания.
Так, теперь Заяц. Даша, прошу об одном: только не растеряй то, что сделала. Подчисти немного текст в сонате. И пожалуй, всё.
Ансамбль – молодцы, но пока ещё иногда квакаете на вступлениях. Женя в вальсе слишком деликатничает. До того, что аккомпанемента просто не слышно. Ты же мужик! Вот и наляг. Чтобы всем казалось, что оркестр играет. В Цфасмане можно чуть снизить темп. Даша, это тебе замечание. Играете на пределе. А этого не должно быть заметно. Ну и всё! В общем, молодцы! Желаю вам удачи.
С прослушивания мы вышли совершенно обалдевшие. Лида психанула, побросала в сумку ноты и убежала. Ирина Вениаминовна попросила Женьку её догнать, но он замешкался, а когда выскочил в коридор, её уже не было.
– Лидку жалко!
Они сидели на скамейке под шелковицей. Сегодня Ирина Вениаминовна не стала их «мучить» и в честь удачного проигрывания отпустила пораньше.
– Жалко. Она очень старалась. Зря так Анна Львовна…
– Ну, не знаю, не знаю. Собственно, почему зря? – Женя поднял кем-то брошенную ветку и, поковыряв под ногами растёртую в пыль землю, нарисовал большой вопрос.
– Обидно.
– И что же? То, что Лиду жалко, – это одно. А то, что она не смогла подготовиться, – это совсем другое.
– Откуда мы знаем, кто на этот конкурс вообще приедет. Может, мы с тобой тоже бледненькими на их фоне покажемся? Пусть бы и Дельцова ехала. Сыграет плохо – сама поймёт. А вдруг у неё получится?
– Может, и получится. Но Анну Львовну я понимаю. Ей за всю школу отвечать.
– Ну и что? Мы же ещё только учимся! Других послушаем и сами потом станем лучше играть!
– Ой, Даша, ты меня прости, но что-то я в этом сомневаюсь.
– Жень!
– Что?
– Объясни ты мне, наконец, как это можно не понимать того, что ты играешь? Оно же само по себе получается. Это в какой-нибудь математике, чтобы результат вычислить, нужно цифры складывать или умножать. А здесь? Берёшь первую ноту, а дальше – всё! Заставь только свои руки делать так, как голова приказывает! Я всегда думала, что если у кого-то так не получается, то он просто мало позанимался. А теперь выходит совсем по-другому. Лида ведь больше нас с тобой играла.
– С чего ты решила?
– Сам знаешь с чего.
– Дашка, я догадываюсь, что то, о чём мы сейчас говорим, называется «талант». У кого-то, например у тебя, он есть, у кого-то нет.
Даша энергично замотала головой.
– Не возражай. Есть. Это всем видно. У моего брата – тоже. А вот у меня или у Лиды самые обычные способности. На уровне средних. Только я про себя давно знаю и не гоношусь, играю в своё удовольствие, как могу. А Лида смириться не хочет. Зря. Психуй не психуй, всё равно дар Божий с неба не свалится.
– Несправедливо. Одни ничего не делают, а им – всё! Другие дни и ночи пытаются что-то в себе изменить, стараются – и никаких результатов.
– Ну почему сразу никаких? Что-то меняется. Только не там, где хочется. И вообще, я знаешь что об этом думаю?
– Что?
– А то, что каждый человек талантлив в своей области. Если он сразу её находит, начинает работать, то очень многого достигает. А тот, кто смотрит на других, тратит уйму сил и времени не на своё дело, – он потом разочаровывается и всю жизнь считает, что бесталанен вообще. И к старости оказывается, что это действительно так.
– Почему?
– Потому что то, что нужно было развивать, он не развивал. Вот и получилось сплошное несчастье.
– А если это «не свое дело» нравится? Тогда как?
– Ну и занимайся, пожалуйста. Только в первые не лезь. Реши для себя, что важнее – само дело или оценки и победы.
– Да, наверное. Я об этом как-то не думала.
– А я думал. Пришлось. Когда меня мама начала уговаривать поступать в консерваторию, чтобы стать таким, как Семён. Но мне-то этого не надо! Да и не получится. Поступить и выучиться – это не такая уж невидаль. А дальше что? Брат – талантливый скрипач. И вообще, – Женя засмеялся, – знаешь, что мою маму убедило и она от меня отвязалась?
– Что?
– А я ей сказал, что в оркестре скрипок навалом, а пианист всего один. В городе один-два оркестра. И там уже есть свои пианисты.
– Ой, и правда!.. Жень, а куда тем, кто консерваторию закончит, потом деваться?
– Девчонкам проще. Пойдут в музыкалку работать, детей учить, как Ирина Вениаминовна. Если талантливы, будут выступать. Вот ты, например. А я – мужчина, мне семью содержать надо!
Это «мужчина» прозвучало так необычно и так… Даша покраснела и опустила пониже голову… К счастью, Женя был целиком поглощён беседой и не обратил внимания на её реакцию.
– Возвращаюсь к нашим баранам. Лида совершенно зря психует. То, что она никогда не станет пианисткой, было видно сразу. Лучше бы играла в удовольствие и готовилась в свой экономический или что там она ещё выбрала?
– Юридический.
– Во-во! Ты, например, юристом не станешь. Не потому, что тупая. Просто это не твоё.
– Вот уж точно.
– А она станет. Может, даже классным. Но пианисткой? Не смешите меня.
Звонок в дверь повторяли так настойчиво, что Вера Филипповна сразу догадалась: вернулась Лида. Причём не в настроении.
– Сейчас, сейчас, девочка моя! Мамочка идёт! Летит!
Она бросила крошить салат, сполоснула руки и поспешила к двери.
По одному только виду дочери ей стало ясно, что Лидочка не просто недовольна – она в бешенстве. Стараясь не сказать лишнего слова, зная прекрасно, что за этим последует, она коротко выдохнула:
– Ну?
– Что – ну? Мычишь как корова!
– Лида!
– Ой, да прекрати! Плевала я на эту культуру с высокой горки! Поняла? Пле-ва-ла! – Голос перешёл на визг.
– Соседи…
– А на соседей вообще… Послушают, не околеют. Господи, за что я такая неудачница? Ага, с профессором занимались! На консультации, как идиоты, таскались. Пианино это долбила как про́клятая!
– Да что случилось-то? Я ничего не понимаю.
– Зато я теперь понимаю. Эта идиотка сказала, что мне с такой игрой лучше на конкурс не соваться. Поняла?
– Какая идиотка?
– Анна Львовна! Корчит из себя приму! Откуда она знает?
Лида перестала метаться, упала на диван. Последние слова уже трудно было разобрать из-за хлынувших слёз.
Несмотря на выплеснутые эмоции, Вера Филипповна быстро успокоилась. Посоветовали не ехать на конкурс? Наивный ребёнок! Да этот совет она может положить на полочку вместе со всеми остальными советами хоть завучихи, хоть и Ирины Вениаминовны. Решение принято. Деньги проплачены. Больше ничего не требуется.