Понимая, что полиция вряд ли приходила из-за котенка, Дебора вспомнила о том, как шептались Нарисса с Завади, и все части головоломки встали на место.
– Болу Акин была у вас, – сказала она Нариссе.
– Они не должны были знать. По крайней мере, я не хотела им говорить.
– Своим родителям?
– Я не хотела рисковать, иначе меня вышвырнули бы на улицу. Но когда копы ушли, папа спустился в мою квартиру – в подвале – и нашел ее. Он видел новости по телевизору. И мама тоже. Так что они знали, кто это. Отец финансирует мой документальный фильм, и он прямо сказал, что остановит проект, если я с этим не разберусь. Дебора, я жутко не люблю просить, но…
– Здесь она не будет в безопасности, – ответила Дебора. Потом рассказала о привычке своего отца смотреть новости и о его мнении по поводу исчезновения Болуватифы Акин. Объяснила позицию мужа: этим должна заниматься полиция. – Если вы привезете ее сюда, один из них позвонит в местный полицейский участок. Клянусь, Нарисса, мой отец верит Чарльзу Акину от начала и до конца. Мой муж не хочет, чтобы мы были замешаны в деле, где участвует полиция. Надеюсь, вы понимаете, что я не задумываясь взяла бы ее к себе, но я не могу убедить ни одного из них, что ей действительно грозит опасность.
Нарисса тихо выругалась.
– А как насчет той женщины, которой вы звонили? – спросила Дебора.
– Какой женщины? О чем вы?
– Женщины из вашей группы.
– Виктория?
– Может ли она приютить девочку на одну или две ночи?
– Если Завади узнает, что я ее перевезла, то о нашем сотрудничестве можно забыть… Господи Иисусе, ничего этого не случилось бы, если б Завади начала использовать охранные ордера.
– Охранные ордера?
– Только не говорите, что вы о них не знаете, Дебора. Господи… Ладно, проехали. Вы – белая, и у вас этого навалом, так что откуда?
– Чего навалом?
– Челси? Пожалуйста.
– Ладно. Ладно. Я бы извинилась, но мы это уже проехали, да? И все-таки, что такое охранный ордер?
– Оружие против женского обрезания. Родителей берут на заметку, забирают у них паспорта, сообщают им, что их арестуют, будут судить и, скорее всего, отправят в тюрьму, если они сделают обрезание своей дочери или поручат это кому-то другому. За таким ордером может обратиться любой, но Завади их не использует. В противном случае Болу могла бы вернуться домой прямо сейчас.
– Почему она…
– Потому что считает охранные ордера еще одним способом для белых делать вид, что они помогают, никак не улучшая чью-то жизнь. Должно быть, вы заметили, что Завади вообще не верит в «добрые дела» белых людей. А поскольку идея охранных ордеров исходит от белых людей…
– Погодите. Вы хотите сказать, что ни один черный активист не поддерживает охранные ордера?
– Я не это имела в виду. Их поддерживают многие черные. Но Завади считает, что в получении охранного ордера участвуют слишком много людей и все они, как правило, белые. Она считает, что проще и быстрее спрятать потенциальную жертву в семье тех, кто выступает против обрезания.
– Надолго?
– До тех пор, пока социальные работники не создадут такую ситуацию, когда обрезание девочки станет невозможным.
Но именно от этого отказывались Чарльз Акин и его жена: от контакта с социальным работником. Для них это было дело принципа, и, похоже, уступать они не собирались.
Дебора не могла рисковать, забрав Болу к себе домой, чтобы уладить конфликт Нариссы с родителями, и поэтому она решила следующим утром поговорить с Завади насчет Болу, ее родителей, охранных ордеров и всей ситуации. Она узнала домашний адрес Завади у Нариссы и, перед тем как поехать в «Дом орхидей» на очередную фотосессию, ранним утром отправилась в Кеннингтон.
Нужный ей адрес нашелся на Хиллингдон-стрит. Это было громадное здание из серого бетона, на балконах которого сушилось белье – в надежде на спасительный ветерок – и поблескивали на солнце спутниковые антенны. Такие башни можно было встретить в любом районе города. Этот дом стоял среди четырех других, рядом с парком Кеннингтон, в четверти часа ходьбы от крикетного стадиона «Овал».
Дебора выходила из машины, когда мимо нее проехала Завади, направляясь к кварталам высотных домов, расположенных неподалеку. Вероятно, увидев в зеркале заднего вида махнувшую ей Дебору, она затормозила, включила заднюю передачу, подъехала к Деборе и опустила стекло. Но спросить, что здесь делает Дебора, она не успела – та сама попросила поговорить о Болуватифе Акин.
Завади с прищуром посмотрела на нее.
– А что с ней? Пытаетесь выудить из меня информацию…
– Вечером мне позвонила Нарисса. Она хотела привезти девочку ко мне, но мой отец солидарен с отцом Болу, а мой муж… В общем, я не могу им доверять, – объяснила Дебора, а затем передала Завади все, что рассказала ей Нарисса: о родителях, о приезде полиции и о том, что Болу нашли в квартире Нариссы.
Завади выслушала все это с завидным спокойствием. Потом несколько секунд внимательно рассматривала Дебору и сказала:
– Езжайте за мной.
Она заехала на парковку у ближайшей башни. Когда Дебора остановилась рядом с ней, Завади доставала сумку с заднего сиденья.
– Сегодня мне нужно было отвезти ребенка в школу. – Она посмотрела на Дебору. – Вы звонили в квартиру?
– Нет, я только что приехала. Не знала, что у вас есть дети, Завади.
– Нед. Ему двенадцать. Итак, чего вы хотите? Если не можете взять Болу, о чем нам говорить?
– Понимаете, я подумала… может, у вас дома?
– Десять минут, – сказала Завади, посмотрев на часы, и направилась к серой башне. Внутри она вызвала лифт и, пока они ждали, сказала: – Думаю, ваш отец видел телевизионное интервью.
– Он следил за этой историей с самого начала. Дело в том, что я тоже единственный ребенок. Он сочувствует отцу Болу. И верит ему.
Завади окинула ее оценивающим взглядом, в котором читались неодобрение и неприязнь.
– А вы?
– Я полностью на вашей стороне, когда речь идет о женском обрезании. Но если вы не возражаете… – Дебора кивнула в сторону лифта, что означало: «Давайте подождем».
В лифте Завади нажала кнопку седьмого этажа. Там она пошла по полутемному коридору. На потолке были светильники, но большинство из них перегорели и не освещали помещение. Стены напоминали лоскутное одеяло – дефекты закрашивались любой краской, и о каком-то подборе цвета не было и речи. Изначально стены, похоже, были желтыми – того унылого желтого цвета, который встречается в муниципальных домах по всей стране, – но теперь пестрели кремовыми, бежевыми, светло-зелеными, розовыми и белыми пятнами. Примерно посередине коридора на одной стене висела пробковая доска для объявлений – и всё. Дверь в квартиру Завади находилась рядом с ней.
Внутри царил беспорядок, указывающий на присутствие ребенка, – груда вещей, ждущая, чтобы кто-нибудь ее разобрал. Большинство из них принадлежали активному мальчику: маленький дрон, гоночная машинка с пультом управления, роликовые коньки, настольные игры, скейтборд, игровая приставка, кроссовки, несколько футбольных мячей. Спальня была одна, с двумя кроватями. Признаков присутствия взрослого мужчины видно не было.
Завади словно прочла мысли Деборы.
– Нас только двое, я и Нед. Его отец нашел ту, кто ему нравится больше, – сказала она.
Похоже, садиться она не собиралась, и Дебора тоже осталась на ногах, пытаясь понять, как приступить к разговору, который может взорвать мозг Завади. Она думала, с чего и как начать.
– Дело вот в чем… У меня возникли сомнения насчет родителей Болу.
– Хорошо. – Завади принялась наводить порядок в комнате, собирая вещи Неда в большую плетеную корзину – с осторожностью человека, знающего, что если что-то сломается, то заменить это удастся не скоро. – Это неудивительно. Нужно все подвергать сомнению.
– Да. Конечно. Но я имела в виду, что у меня возникли сомнения насчет…
– Послушайте меня, ладно? Этот парень, который называет себя Чарльз Акин, раньше был Чимаобе Акинджайдом, и он хитер как лиса. Он слушает вопрос и по словам и интонации понимает, какие эмоции от него ждут. И тут же выдает эту эмоцию, направляет разговор в нужную ему сторону и в результате добивается сочувствия к себе – за счет сочувствия к его ребенку. Именно это вы чувствуете, да? Сочувствие к мистеру Акину? Поэтому и пришли. Я права?
– Я просто не уверена, правильно ли не отдавать Болу ее родителям.
– Правда? А почему вы думаете, что ваше мнение что-то значит?
– Потому что мне не безразлично…
– Послушайте меня. Мистер Чарльз Акин, эсквайр, знает, что нужно делать, чтобы вернуть ее, потому что мы не требуем выкуп. Но не делает ничего, чтобы она вернулась домой. Говорит, что это дело принципа. И можете не сомневаться: пока он не согласится сотрудничать, говорить больше не о чем.
– Но вы понимаете, что он чувствует? Что он стал мишенью для нападок?
Завади презрительно рассмеялась.
– Что вы можете об этом знать? – Она поставила плетеную корзину на бедро. – Речь не о его драгоценных чувствах. Речь о беззащитном ребенке.
– Но Акин попал под подозрение потому, что он нигериец, ведь так?
Завади взяла с дивана толстовку и одну кроссовку и бросила в корзину.
– Конечно, он попал под подозрение, потому что он нигериец. То же самое было бы с сомалийцем. И с выходцем из любой другой страны, где девочкам до сих пор делают обрезание.
– Но он давно живет в Великобритании, а его жена – англичанка. И она врач. Мне кажется, тут ничего не указывает…
– Вы забыли, что девочка пришла в «Дом орхидей»? – спросила Завади. – Вошла в дверь на своих двух ногах. Должна ли я игнорировать это из-за телевизионных новостей и полдюжины таблоидов, которые изображают этого мужчину жертвой несправедливости, тогда как настоящие жертвы – сотни тысяч, миллионы – даже не вызывают у людей возмущения, которое побуждает их к действиям?
– Нарисса рассказала мне об охранных ордерах.