о она не хотела. И кто будет ее в этом винить?
– Как вы понимаете, мы должны допросить вашу жену.
– Она бы и пальцем ее не тронула.
– Возможно. Но давала волю фантазии. Когда люди находятся в такой ситуации, они часто делают всё что угодно, чтобы сохранить то, что имеют.
Нката постучал, и дверь открыл муж Монифы Банколе. Ко лбу он прижимал кусок фланелевой ткани, а его белая рубашка и брюки защитного цвета была забрызганы кровью. Нката держал в руке удостоверение, и хотя в данный момент в этом не было нужды, он все равно показал его.
– Столичная полиция.
– Ага, значит, вернулись? – сказал Банколе. – Она вам звонила, так? Да. Вижу. Что еще она сделала, чтобы разрушить нашу жизнь?
– Мне она не звонила, – ответил Нката, – но, похоже, следовало бы. – За спиной мужчины Нката разглядел полутемную гостиную со сдвинутой со своих мест мебелью. – Я пришел поговорить с миссис Банколе.
– Ее нет. – Абео хотел закрыть дверь.
Нката не дал ему это сделать, прижав ладонь к деревянной панели.
– Простите, мистер Банколе. Возможно, вы лжете. Так что мне нужно убедиться самому.
Абео отвернулся от двери, оставив ее открытой. Когда Нката переступил порог квартиры, Банколе крикнул:
– Монифа! К тебе пришли. Здесь коп.
Ни ответа, ни какого-либо другого звука, но это не значило, что в квартире никого нет.
– Как я сказал, мне нужно убедиться, – повторил Нката и заглянул сначала в кухню, а потом в две спальни и ванную. Похоже, Банколе его не обманывал. Он в квартире один.
Но он не мог сам перевернуть мебель и ударить себя по лбу утюгом, который валялся на полу рядом с креслом. Вопрос в том, чья кровь на его одежде: его, жены или кого-то еще?
– Куда она пошла? – спросил Нката.
– Не знаю.
– Что здесь произошло?
– На меня напал мой никчемный сын. Сын. На отца. Если б не я, этого сына шлюхи вообще на свете не было бы.
– Похоже, он может за себя постоять, да? – Нката указал на кровь, которой был забрызган Банколе.
– Он думает, что уже вырос и может меня не слушаться. Он ошибается. Вы видели, что тут никого нет, так что оставьте меня в покое.
– Вы ударили свою жену, мистер Банколе? Это ее кровь?
– Я здесь хозяин. Не женщина. Ни одна женщина не будет здесь командовать, пока я жив.
– И чем это для вас закончится? – не удержался Нката.
– Уходите, – сказал Банколе.
Делать тут больше было нечего. Нката вышел и принялся просматривать входящие сообщения на своем телефоне – он оставлял Монифе Банколе свою визитную карточку, – когда услышал, что кто-то его зовет:
– Эй! Полицейский! Эй!
Он оторвал взгляд от телефона. Рядом никого не было. Оглянувшись, Уинстон увидел, что из открытого окна на третьем этаже Бронте-хаус над квартирой Банколе ему машет какая-то женщина. Он вернулся, остановился под окном и вскинул руки вверх, как бы спрашивая: «В чем дело?»
Она подняла указательный палец в универсальном жесте: минутку. Нката ждал, и секунд через тридцать она вернулась. В руке у нее был какой-то предмет, который она бросила ему. Сержант поймал его и увидел, что это листок бумаги, обернутый вокруг щетки для волос. Развернув листок, он прочел записку. Там было имя: «Халима Тиджани» – и еще два слова: «Лидгейт-хаус». Внизу номер из трех цифр. Нката махнул рукой в знак благодарности и положил щетку для волос на ступеньку лестницы, чтобы потом хозяйка могла забрать ее.
На карте квартала Мейвилл-Эстейт он отыскал Лидгейт-хаус и направился туда, в квартиру 501. На громкий стук в дверь никто не отозвался.
– Миссис Банколе? Это Уинстон Нката. Мы с вами говорили. Столичная полиция, – громко сказал Уинстон, после чего услышал приглушенный звук голосов.
Щелкнул замок, дверь открылась, и он увидел женщину – вероятно, Халиму Тиджани. Она жестом пригласила его войти и заглянула ему за спину, словно боялась, что за ним следят. В квартире было невыносимо жарко и душно – закрытые окна не впускали воздух с улицы, если не прохладный, то хотя бы свежий.
Монифа Банколе сидела на мягкой оттоманке перед креслом. У Нкаты перехватило дыхание, когда он увидел ее распухшее лицо и синяки под глазами. Она встала, но движения ее были осторожными и неуверенными, и Нката подумал, что у нее сломаны пара ребер. Она ничего не сказала, только посмотрела на него и опустила голову.
– Он сказал, что избил вашего сына.
– Да. Избил… А сначала меня.
– Тогда вы должны пойти со мной.
– Я не могу. Я не знаю, что теперь Абео сделает с Тани. Но Симисолу он увезет в Нигерию, если я его не остановлю.
– Давайте по порядку, миссис Банколе, – сказал Нката. Потом повернулся к Халиме. – Она пойдет со мной. Туда никто не вернется. Понятно?
Халима кивнула.
– А ее вещи? Одежда? – спросила она. – Что еще, Монифа? Твои лекарства?
– Я не могу, – сказала Монифа. – Тани вернется с другим ордером, а меня тут нет, и тогда я не буду знать, где он и где Симисола. Пожалуйста, поймите.
– Пока я понимаю только то, что тот парень собирается кого-то из вас убить. Я видел, что кто-то ударил его по голове. И заметил на полу утюг. Это вы?
Она отвела взгляд, но ничего не ответила.
– Понятно, – сказал Нката. Потом повернулся к Халиме. – Оставите нас на минутку?
Халима, кивнув, вышла в коридор, оттуда – в другую комнату, вероятно спальню, и закрыла за собой дверь.
Нката достал из кармана то, что заставило его еще раз прийти к Монифе: копию страницы из журнала записей клиентов. Развернул ее, сел в кресло и разгладил лист у себя на колене.
– Прошу вас взглянуть. Видите, это ваше имя. А рядом, в скобках, другое – Симисола, которое вы уже упоминали. Видите?
Монифа послушно посмотрела на список. Потом кивнула.
– В прошлый раз вы сказали мне, что пришли забрать деньги. Но не объяснили, за что они были уплачены. – Не ожидая ее ответа, Уинстон продолжил: – Но присутствие этого имени – Симисола – рядом с вашим, в скобках, приводит меня к выводу, что на процедуру записана именно она. Я правильно понимаю?
Монифа молчала, снова опустив взгляд.
Нката наблюдал за ней, понимая, что она, возможно, их последняя надежда выяснить, что происходило в клинике, располагавшейся над магазином игрушек и книг. Ни одна из женщин, имена которых они нашли в журнале, не подтвердила информацию, что в клинике делали женское обрезание. Тот, кому принадлежала клиника, вряд ли туда вернется, но Лондон – большой город, и через несколько месяцев – а может, и раньше – заведение вновь откроется в другом месте.
– Вы надеетесь, что вам позвонит Эстер Ланж – Мёрси Харт, как я вам уже говорил, – из клиники на Кингсленд-Хай-стрит, – сказал Нката Монифе. – Но вы должны знать: кто бы ни сделал это с Симисолой и что бы вы ни планировали, это незаконно. Если вы это сделаете – неважно где, – то окажетесь в тюрьме. Или ваш муж. Или оба, в зависимости от приговора. Вы засветились. Мы точно знаем, где вас искать. Любая попытка причинить вред дочери приведет к тому, что вас арестуют, а ее отправят в приют. Вот что я вам скажу: мне кажется, вы желаете Симисоле добра. Но выбрали не лучший способ. «Добро» для Симисолы не имеет никакого отношения к ее обрезанию.
Монифа снова посмотрела на него. Казалось, она пытается прочесть его мысли. Потом ее взгляд переместился на окно, по-прежнему закрытое шторами. Она долго смотрела на них, словно могла видеть верхушки деревьев, из-за жары и засухи раньше времени ронявших листья. Наконец заговорила – так тихо, что Нката с трудом разбирал слова. Он подвинул кресло к оттоманке, на краю которой сидела Монифа, подтянув колени к груди.
– Записавшись на прием, я уплатила аванс, – сказала она. – Взяла семейные деньги. Мне нужно было записаться – это был единственный способ избавить Сими от страданий. Но прикасаться к семейным деньгам мог только Абео, и он обнаружил, что я взяла часть. Поэтому он отправил меня в клинику вернуть их. Но пришла полиция и арестовала нас обоих: Эстер Ланж и меня. Я не смогла вернуть деньги.
– Где теперь Симисола?
– Тани ее увел. Не сказал куда. Он ее не вернет, пока не получит охранный ордер. Вот зачем он приходил сегодня в Бронте-хаус. Я должна была заполнить свою часть, чтобы он мог подать срочный запрос. Но пришел Абео. Он уже был злой, а потом увидел Тани, увидел охранный ордер. Разорвал ордер. И набросился на Тани. А не наоборот.
Она объяснила, что планировал муж: сделать обрезание Симисоле должна была нигерийская знахарка из Лондона – это гораздо дешевле, чем в клинике. Но это была та самая женщина, которая убила дочь Халимы, Лим. Монифа достала ее адрес и отправилась к ней, угрожая позвонить в полицию, если та посмеет дотронуться до Симисолы.
– Чинара Сани теперь не подойдет к нашей дочери, но Абео это знает и собирается отвезти Симисолу в Нигерию. Охранный ордер не позволил бы этого сделать. Но теперь ордера нет, и если он ее найдет, то сразу же увезет, потому что это единственный способ получить за нее большой калым. Абео хочет найти ей мужа в Нигерии.
– Сколько ей лет, миссис Банколе?
– Восемь.
Нкате потребовалось несколько секунд, чтобы переварить эту информацию.
– И вы считаете это нормальным, да? Искать мужа восьмилетней девочке?
– Это будет только соглашение, официальное, с уплатой калыма. Но сначала Симисола должна быть очищена.
– Значит, вы этого тоже хотите, да? Я имею в виду, чтобы Симисолу очистили. Что, как я полагаю, означает обрезание.
Монифа молчала. На голове у нее была замысловатая повязка, и она принялась перебирать концы ткани. Нката слышал ее дыхание – как у человека, изо всех сил сдерживающего слезы.
– Я уже не знаю, – наконец произнесла она. – Я пыталась этому помешать, когда записала ее в клинику.
– Должен признаться, миссис Банколе, вы поставили меня в тупик. Вы привели дочь в клинику, где делают женское обрезание, чтобы защитить ее от обрезания. Что-то не сходится.