Барбара задумалась над ее словами. А также о том, что Тео Бонтемпи рассталась с мужем, и поэтому у нее были веские причины ничего ему не говорить, особенно с учетом того, что он – по его же словам – пытался лечить ее душу, а не только тело. Как бы он отреагировал, узнав, что ее случай безнадежен? Или, если уж на то пошло, как бы он отреагировал на саму операцию?
– Думаю, это логично, – сказала она хирургу.
– Нельзя требовать от них, чтобы они всем рассказывали, что с ними произошло, сержант. Зачастую они даже со мной не желают об этом говорить. Просто хотят снова стать нормальными – по меньшей мере в той степени, в какой это возможно. Но они редко рассказывают, как и когда это с ними сделали. Некоторые – потому, что были слишком маленькими и ничего не помнят. Для других это стало слишком большим унижением. Некоторых просто обманули. Кого-то застали врасплох. А кому-то сказали, что эта процедура обязательна для всех девочек. Все, что связано с женским обрезанием, семьи держат в секрете. Матери не рассказывают дочерям правду: об ужасных последствиях, о том, как эта операция лишит их ощущений, которые невежественная традиция запрещает испытывать женщинам. Попробуйте представить, как это коверкает их жизни, уничтожает их будущее, разрушает их личность, превращает в товар, пользующийся спросом. – На глазах хирурга выступили слезы, и она взяла салфетку из пакета у себя на столе. – Простите. Простите. – Приложила салфетку к глазам. – Я немного разволновалась.
– Всё в порядке, – успокоила ее Барбара. – Тут есть от чего разволноваться. Тео Бонтемпи не говорила вам, что она полицейский и что работает в группе противодействия женскому обрезанию?
– Нет.
– Что она коп или что занимается женским обрезанием?
– Ни то ни другое. Думаете, поэтому на нее напали?
– Возможно. Ее группа делает упор в основном на просвещение этнических сообществ, а за это на копов, как правило, не нападают. Но, по нашей информации, Тео пыталась не ограничиваться одним просвещением. Она обнаружила место на севере Лондона, где делают женское обрезание, и добилась его закрытия. По нашему мнению, ей могли за это отомстить.
– Тогда вы, наверное, знаете о нигерийских знахарках. Они прячутся по всему Лондону. Если одна из них…
Послышался стук в дверь, и хирург пригласила заполнявшую анкету женщину, Фаузию, войти; взяла у нее планшет с заполненными бумагами и сказала:
– Смотровая прямо напротив. Разденьтесь ниже пояса. Там есть простыня, чтобы прикрыться. Я приду через несколько минут.
– Итак, вы осмотрели Тео, – продолжила Барбара, когда женщина вышла, – убедились, что восстановительная хирургия возможна, и сказали ей об этом, правильно?
– Совершенно верно. Сразу же, как только закончила осмотр.
– Она обрадовалась?
– Я не слишком хорошо разбираюсь в человеческих эмоциях. Но могу сказать, что большинство пациенток испытывают скорее облегчение, чем радость. А потом, как правило, погружаются в размышления. Думаю, в человеческой природе – не питать слишком больших надежд.
– Поэтому вы ей позвонили? У нас есть ее мобильный.
– Я всегда звоню пациенткам через день или два после осмотра, чтобы узнать, есть ли у них вопросы.
– В памяти телефона записаны четыре ваших звонка.
– Правда? Значит, так и было, хотя я не могу утверждать, что мы разговаривали четыре раза… – Она перевела взгляд на распечатки на стене. – Должно быть, у нее возникли вопросы. Как и у большинства женщин.
– Как часто вам приходится разговаривать с пациентками больше одного раза?
– Часто. Я звоню, говорю с ними столько, сколько требуется, чтобы их успокоить.
Барбара записала все это в блокнот и наконец задала последний вопрос:
– Вы можете мне еще что-то рассказать?
Доктор Уэзеролл сдвинула брови. Они были иссиня-черными и прямыми, как черта под словом в тексте.
– Разве что… это пришло мне в голову, когда я читала ее карту… Тео выглядела встревоженной.
– Вы имеете в виду процедуру, через которую ей предстояло пройти? Все стадии процесса, когда она ляжет под нож?
– Послушайте, я не могу гарантировать, что помню все в точности, но, мне кажется, это было связано с самой операцией в принципе. Она была встревоженной с самого начала, а не только после того, как я сообщила ей о возможности реконструкции.
– Кто-то на нее давил? Делать операцию или не делать?
– Не могу вам сказать – Тео мне точно этого не говорила. Но если она никому не сказала о визите ко мне, то у нее могла быть причина для тревоги – она не хотела напрасно обнадеживать партнера. – Внезапно на столе у доктора Уэзеролл зазвонил телефон, резко и отрывисто. Барбара ждала, когда хирург возьмет трубку, но та позволила телефону переключиться на автоответчик. – Должно быть, вы считаете женское обрезание одной из причин ее смерти?
– В данный момент мы рассматриваем все версии. Чем в конечном итоге закончилось дело?
– Она решилась на операцию.
– Вы назначили дату?
– Нет. Судя по моим записям, она обещала позвонить, как только сможет освободиться на работе.
– В тот момент – я имею в виду ваш разговор, когда она сказала, что решилась на операцию, – она уже с кем-то поделилась, что собирается на восстановительную хирургию?
Доктор Уэзеролл с виноватым видом покачала головой.
– Честное слово, не знаю. Возможно. Больше мне нечего сказать.
Монифа Банколе понимала, почему детектив ее арестовал. Она рассказала ему о своих намерениях. Она сказала ему, что все равно собиралась очистить Симисолу, чтобы та могла стать женщиной. Да, она нашла место, где Симисоле сделают обрезание под медицинским наблюдением – с анестезией, стерильными хирургическими инструментами, квалифицированным хирургом и послеоперационным уходом, – но это все равно обрезание, запрещенное законом страны. Монифа не питала надежды, что этот полицейский детектив поймет хоть что-нибудь, что должно было произойти в жизни Симисолы. Он не принадлежал к их культуре, и поэтому есть вещи, которые выше его разумения. Кроме того, они с Симисолой женщины. Цель их жизни – служить мужчинам, с которыми они соединены узами брака или кровным родством. Так было всегда. Так жили ее мать и ее свекровь, так же жили ее бабушка, прабабушка и все женщины, кто был до них. Для ее народа это путь всех женщин. Обрезание означает очищение. Очищение означает непорочность. А непорочность означает пригодность к замужеству. Монифа не могла это изменить, как не могла изменить порядок месяцев в году. Но этот мужчина по имени Нката, за рулем машины, он был англичанином, откуда бы ни приехали его предки. Поэтому он никогда не поймет – просто не сможет понять.
Они уже ехали довольно долго, когда Монифа решилась заговорить:
– Вы везете меня не в полицейский участок.
Нката искоса взглянул на нее.
– Вы оказались в самом центре расследования убийства, миссис Банколе. Такие вот дела. Расследование ведет столичная полиция. Поэтому мой шеф хочет поговорить с вами о той клинике, где вас арестовали. Особенно его интересует женщина, которая ею руководит. Как я уже вам говорил, она называет себя Эстер Ланж, но это не настоящее имя. Подозреваю, что, если она пользуется чужим именем, у нее нет лицензии врача. Другими словами, вы собирались отдать свою дочь в руки другой знахарки, ничем не отличающейся от той, услугами которой хотел воспользоваться ваш муж. Только эта обставляла все красиво.
– Неправда, – возразила Монифа.
– Вы хотите сказать, что не собирались делать обрезание дочери? Отказываетесь от своих слов?
– Я имела в виду, что все не так. Она не такая. С ней Симисола была бы в безопасности. А потом, она была бы…
– Меня не интересует ваше представление о том, что с ней должно быть, – перебил ее Нката. – Лично я уверен, что ее не будут ни резать, ни зашивать, ни калечить на всю жизнь.
– Вы не понимаете.
– И не хочу понимать, миссис, можете мне поверить. – Он ударил ладонью по рулю.
Они ехали молча. Монифа чувствовала его отвращение и гнев. Она вспоминала все, что на протяжении нескольких месяцев выслушала от Абео и от своей свекрови. Вспоминала горе Халимы, потерявшей любимую дочь, своего единственного ребенка. Ей казалось, что все ее тело сдавливают грубые бинты, которые кто-то наматывает на нее, слой за слоем, и она превращается в мумию, не способную даже пошевелиться.
Всю дорогу, показавшуюся ей бесконечной, Монифа молчала. Они пересекли Темзу, проехали через районы к югу от реки, которые недавно были реконструированы, потом свернули с главной дороги на боковую, под названием Эйнджелл-роуд, и остановились посреди жилого квартала.
– Это не полицейский участок, – сказала Монифа.
– Я солгал. Идите за мной, миссис Банколе.
– Вы не полицейский! – закричала она. – Что это? Где мы?
Мужчина по имени Нката вздохнул. Потом сунул руку во внутренний карман куртки и достал удостоверение, которое показывал ей раньше. Уинстон Нката. Сержант. Служба столичной полиции. Его фотография. Номер мобильного телефона. Но он не объяснил, где они и зачем сюда приехали.
– Идите за мной. Никто вам не причинит вреда.
– Где мы? Вы должны мне сказать.
– Лафборо-Эстейт. Брикстон. Здесь я вырос и здесь живу.
– Зачем вы меня сюда привезли?
Он осторожно взял ее под руку.
– Всё в порядке. Моя мама вас ждет.
Монифа вспомнила, что, посадив ее в машину, он кому-то позвонил по мобильному, прежде чем сесть за руль. Она думала, что он звонит начальнику, но неужели он звонил матери? И если так, то зачем?
– Тут нужно немного пройтись. Можете опереться на мою руку.
От долгой поездки в машине у нее онемели мышцы, которые и так болели, а грудь словно разрывало болью при каждом движении, когда она выбиралась из машины. Воспользовавшись предложением Нкаты, Монифа взяла его под руку. К домам вела бетонная дорожка, и Уинстон медленно пошел по ней, приноравливаясь к шагу женщины.