Он привел ее к одному из многоквартирных домов. Они вошли внутрь и направились к лестнице.
– Лифт сломан, – сказал сержант. – Извините. Теперь чуть-чуть наверх.
Они преодолели три лестничных пролета, и каждая ступенька давалась Монифе с огромным трудом, хотя она старалась скрыть это от детектива. Наконец на третьем, верхнем, этаже Нката открыл дверь в коридор.
– Еще немного, – сказал он и повел ее по устланному линолеумом полу, пока они не добрались до четвертой двери, которую Уинстон открыл своим ключом.
– Мама? – позвал он.
Монифа вся сжалась.
– Я здесь, Бриллиант, – послышался женский голос, потом шаги, а потом появилась сама мать детектива. – Долго же ты ехал… – Она протянула руки Монифе. – Меня зовут Элис Нката. Проходите, мадам. Мой мальчик сказал, что вы – миссис Банколе. Надеюсь, он хорошо себя вел, пока ехал по Лондону? Правил не нарушал? Очень надеюсь, потому что, должна вам признаться, иногда он ездит так, словно за ним гонится дьявол.
Монифа прошла вслед за Элис Нката в гостиную, где старое пианино с пожелтевшими клавишами соседствовало с большим африканским барабаном и гарнитуром мягкой мебели из трех предметов, подушки которого были обернуты разноцветными шарфами, вероятно чтобы скрыть их возраст. На крышке пианино стояли рамки с фотографиями. Из гостиной была видна безупречно чистая комната, а другая дверь, закрытая, по всей видимости вела в спальню. В маленьком коридоре имелись еще две двери, скорее всего в ванную и в еще одну спальню.
– Извините за вторжение, – Монифа чувствовала себя неловко.
– Пойдемте со мной, миссис Банколе, – ласково сказала Элис Нката. – Я вырастила двух мальчишек, и кому, как не мне, знать, как обрабатывают раны. Бриллиант сказал, вы немного пострадали…
Монифа поняла, что перед ее приездом кухню превратили в импровизированный пункт скорой помощи. На столешнице были разложены марлевые повязки, жестянка с пластырем, тюбики с какими-то мазями, ватные тампоны и большой рулон эластичного бинта.
– Бриллиант, возьми в ванной чистые простыни и полотенца. Я не смогла сразу уйти из кафе, так что сама не успела.
– Пожалуйста, – тихо сказала Монифа. – Не утруждайте себя.
– Ерунда, – отмахнулась Элис, указала Монифе на стул и принялась перебирать разложенные на столешнице медицинские материалы. – У Бриллианта и его брата была одна спальня на двоих, но Стоуни – его брат Гарольд – часто бывал в таком состоянии, что спать с ним в одной комнате было невозможно. Так что Бриллиант укладывался на диване. Он привык, так что вы не беспокойтесь, что выгнали кого-то из его комнаты. Можете снять платье, миссис Банколе? Или это просто накидка? Тогда просто спустите. Я посмотрю, в чем дело. Бриллиант сказал, что у вас, скорее всего, повреждены ребра. Сильно болит?
Монифа выполнила просьбу матери полицейского, хотя для этого пришлось прибегнуть к помощи Элис. Затем она услышала, как женщина прищелкнула языком.
– О боже… Бриллиант сказал, что в больницу вы не захотели.
– Болит не так уж и сильно.
– Вы уверены?.. Ладно. Но я вас перетяну, на всякий случай. – С этими словами она принялась наматывать эластичный бинт под грудью Монифы, в несколько слоев, достаточно туго. – Это обеспечит поддержку при движении. Можете снять, когда будете мыться. Но потом верните бинт на место.
– Столько хлопот… Простите.
– Ерунда по сравнению с моими мальчишками. Думаю, вы заметили шрам Бриллианта? Конечно, заметили. Такое сразу бросается в глаза. Вот это были хлопоты, скажу вам. А то, что случилось с нашим Стоуни, в десять раз хуже, но об этом в другой раз. Вы умеете готовить, миссис Банколе?
– Это одна из немногих вещей, что я умею, миссис… – Она уже забыла фамилию женщины.
– Нката, как и Бриллиант, – подсказала мать полицейского. – Можете называть меня Элис.
– Я – Монифа.
– Значит, Монифа… Что вы обычно готовите, Монифа?
– Немного английских блюд. Но в основном нигерийские.
– Нигерийские? – Элис открыла флакон с антисептиком и смочила им ватный тампон. – Ты слышал, Бриллиант? – крикнула она. – Монифа готовит нигерийские блюда! Твой отец будет на седьмом небе, можешь не сомневаться.
– Он нигериец? – оживилась Монифа.
– Нет. Но все равно будет расточать вам похвалы, если вы приготовите ему что-нибудь африканское. Он живет в Лондоне уже целую вечность, но родился и провел детство в Африке. Берег Слоновой Кости.
– Я конечно… я… с радостью приготовлю что-нибудь для вашего мужа, и… – Она понизила голос. – Мне нужно называть его Бриллиант?
Элис Нката рассмеялась.
– Лучше не нужно. Это наше домашнее имя – потому что оно ему очень подходит. Но вы называйте его Уинстоном. А теперь давайте займемся вашим глазом.
Больше всего Тани хотел спать. Но знал, что этого делать нельзя – учитывая, с какой силой отец несколько раз ударил его головой об пол. Если у него сотрясение, – а голова пульсировала болью, – то нужно бодрствовать, пока его не осмотрит врач. Но не раньше чем Сими будет в безопасности. Вместе с Софи и Сими он стоял на железнодорожной платформе станции Сток-Ньюингтон. Они ждали поезд, который повезет их на юг, в направлении Уайтчепела.
Вырвавшись из Мейвилл-Эстейт, он вернулся к Софи, радуясь, что благоразумно не рассказывал о ней родителям. На это было много причин, но главная заключалась в том, что она, несмотря на африканские корни, была англичанкой – ее семья жила в стране больше трехсот лет, с тех времен, когда инвестиции в живой товар из Африки иногда приводили к тому, что англичанин без прочных моральных устоев или без совести покупал себе раба. Но этого прискорбного факта было недостаточно, чтобы отец – а возможно, и мать – считали Софи подходящей для него парой. Она не была нигерийкой и уж точно не была очищена так, как требовала традиция и его родители. Но они понятия не имели, где она живет. А это значит, что они понятия не имели, куда он отвез Симисолу.
Семья Софи жила на Эверинг-роуд в Сток-Ньюингтоне; ее мама была диетологом, а отец – кем-то вроде волшебника, изобретавшего компьютерные приложения, о которых люди не знали, что они нужны, пока не начинали ими пользоваться. У Софи было два старших брата и младшая сестра. За их четырехэтажным домом, имевшим одну общую стену с соседним, располагался роскошный сад, а перед ним стена отгораживала освещенную солнцем лужайку с растениями и цветами в горшках у стеклянных дверей, ведущих в подвал. Когда Тани в первый раз увидел этот дом, то был потрясен его размерами. У всех детей были свои спальни, ванные комнаты попадались буквально на каждом углу, а в кухне мог поместиться целый оркестр, причем еще осталось бы место для танцев. Тани так боялся войти внутрь, что буквально онемел от страха. Ему казалось, что он обязательно перевернет витрину с фарфором или какую-нибудь другую ценную мебель.
Когда Тани вернулся из Мейвилл-Эстейт, дома были только Софи и Сими. Взглянув на него, Софи втащила его внутрь и расплакалась. Услышав ее плач, из гостиной вышла Сими. Увидев брата, она тоже заплакала и бросилась к нему.
– Всё в порядке, – сказал Тани. – Всё в порядке, Пискля.
Он не хотел рассказывать, что произошло. Но ему и не потребовалось.
– Папа тебя побил! Я его ненавижу! – крикнула Симисола и снова всхлипнула.
– Он пришел и увидел охранный ордер, – сказал Тани поверх головы Сими.
– Ой, Тани! – воскликнула Софи. – Прости меня. Это была моя идея…
Он перебил ее, стараясь выглядеть беззаботным:
– Кажется, мне нужно приложить к голове лед, Софи. Или что-то холодное, если найдешь.
– О боже, конечно! Туда, – она махнула рукой в сторону гостиной. – Ложись, Тани. Симисола, помоги ему. – И исчезла в глубине дома. Тани слышал, как она спускается на кухню.
Симисола взяла его за руку и, не переставая всхлипывать, повела к дивану. Заставила сесть, развязала шнурки его кроссовок, сняла их и села на низкую скамеечку.
– Всё в порядке, Пискля. Правда, – повторил Тани. – Всё в порядке. Просто выглядит хуже, чем на самом деле.
«Вероятно, это неправда», – подумал он. Тани еще не видел себя в зеркале, не знал, насколько серьезны его травмы, но судя по тому, что лицо по-прежнему кровоточило, по боли в горле и вокруг шеи, пульсации в голове и туману в одном глазу… Своим видом он испугал восьмилетнюю девочку. Реакция Софи это подтверждала.
Она вернулась с влажной тряпкой, полотенцем, чашкой со льдом и пакетом замороженной фасоли.
– Приложи это к его голове. – Передала фасоль Симисоле и снова выбежала из гостиной. Потом вернулась с аптечкой, открыла ее, высыпала содержимое на стол и начала его лихорадочно перебирать. Тани увидел, что у нее дрожат руки.
– Софи. Всё в порядке. Всё не так плохо.
– Это была моя идея. – Она смахнула слезы. – Ты не хотел, но я настояла – и сделала только хуже, потому что хотела срочный ордер, чтобы нам не пришлось ждать суда; и это я сказала, что для этого твоя мама должна заполнить свою часть и рассказать, что случилось, а если б я не настояла, тебе не нужно было бы идти туда, и этого не случилось бы, так что теперь ты не можешь вернуться… Тани, ты никогда туда не вернешься.
Тани не хотел говорить ей, что должен вернуться. Он не мог оставить мать с отцом. Там ей грозит опасность, причем большая, чем Симисоле. Но он ничего не сказал и не стал прерывать Софи.
Сими приложила замороженную фасоль к его голове и склонила голову ему на плечо.
– Где мама? – прошептала она. – Тани, что случилось с мамой?
– Всё в порядке, Пискля. С ней все хорошо, – пробормотал он, хотя, конечно, не мог этого знать.
– Фотографии! – Софи выбежала из комнаты и через несколько секунд вернулась со смартфоном в руке.
Она помогла Тани сесть и сделала снимки с разных ракурсов: отдельные ссадины крупным планом, отпечатки пальцев на шее, заплывший глаз, кровоточащие лоб, подбородок, макушку и щеку. «Это, – объяснила Софи, – подтвердит необходимость срочного охранного ордера». Затем она заставила его снова лечь, после чего, как могла, промыла и перевязала его раны.