Его ответ застал ее врасплох.
– Цветы?
– Их принесли вчера поздно утром. Довольно рискованно посылать цветы в Скотленд-Ярд и все такое. Их могут помять в рентгеновском сканере при проверке. Но все равно спасибо. Я принесла их домой, и они украсили мою квартиру.
– Ага. Да, – сказал он.
– Вы не видели мою нору, но, смею вас уверить, она отчаянно нуждается в украшении.
– Тогда я очень рад. – Голос у него был какой-то странный.
Причина могла быть только одна, решила Барбара.
– Я позвонила в неподходящее время, да? Вы с кем-то…
– Нет-нет. Я совсем один. Поужинал и теперь гуляю. – Сальваторе прочистил горло. – В этом месяце так жарко… Я ожидал совсем другого. Всегда раздумывал… нет, думал, что в Англии очень плохая погода. Но тут как в Лукке летом.
– Но без атмосферы Лукки, – заметила Барбара.
– Верно, – согласился он. – Совершенно верно. – Потом в его голосе появились нерешительные носки. – Барбара, я с удовольствием с вами поужинаю. Но было бы неправильно позволить вам…
– Не спорьте, Сальваторе. Я вас угощаю.
– Это значит?..
– Я плачу, вы не спорите.
– Да, понимаю. Но я не должен…
– Не переживайте. Возможно, в Италии так не принято, но я так хочу.
– Дело в цветах, – сказал он.
Наконец до нее дошло. Вернее, стукнуло как обухом по голове.
– Ой.
Ответ Сальваторе отличался чрезвычайной галантностью:
– Было бы недостойно с моей стороны воспользоваться этой ситуацией. Цветы вам прислал какой-то другой поклонник.
Барбара чувствовала себя полной дурой. Ей хотелось провалиться сквозь пол – до самого центра земли. Но она заставила себя рассмеяться.
– Боже милосердный… Другой? Похоже, они начинают расти на деревьях.
Сальваторе ответил как истинный джентльмен:
– В таком случае вы должны проявлять осторожность. Скоро вас завалят цветами.
– Тогда моя аллергия разыграется не на шутку.
Они рассмеялись. Барбара поддерживала разговор еще целую минуту, которая показалась ей очень долгой. Сальваторе, со своей стороны, тоже старательно притворялся.
Приехав в Лафборо-Эстейт, Уинстон Нката минут десять сидел в машине, слегка откинув назад спинку сиденья, положив голову на подголовник и закрыв глаза. Он смертельно устал. Кто бы мог подумать, что просмотр материала с кучи видеокамер доведет его до такого состояния? Голова словно раскалывалась на части. В других обстоятельствах он просто проглотил бы пару таблеток парацетамола и стал ждать облегчения, надеясь, что оно наступит быстро. В других обстоятельствах закрылся бы в своей спальне, рухнул на кровать и зарылся головой в подушку. Выйти к ужину позже. Или вообще не ужинать с родителями. Но, не имея возможности принять таблетки, он не мог сделать и всего остального. В данный момент у него не было спальни, и, приведя Монифу в квартиру родителей, он не имел права избегать ее. У него было лишь несколько минут, и Уинстон был полон решимости ими воспользоваться.
Утешало то, что их усилия – его и констеблей – не были напрасными. Они просмотрели далеко не весь материал, но им удалось заметить Тео Бонтемпи – в африканской одежде – на тротуаре Кингсленд-Хай-стрит. У них были даже кадры, где сержант переходит улицу, направляясь к клинике. Но все выглядело совершенно невинно. Просмотрев записи камер видеонаблюдения с нескольких соседних зданий, они увидели, что Бонтемпи нажимает кнопку звонка рядом с дверью, которая вела в клинику. Данный факт можно было бы посчитать несущественным, но более тщательный просмотр материала показал, что дверь открылась и кто-то впустил сержанта внутрь. Этого недостаточно, чтобы связать Мёрси Харт с Тео Бонтемпи, но теперь им, по крайней мере, есть за что зацепиться.
Когда идея о том, что нужно пошевелиться, перестала вызывать у него отвращение, Нката открыл дверцу машины и распрямил свои длинные ноги. Он был уже почти у двери в квартиру родителей, когда зазвонил мобильный. Это была Барб Хейверс.
– Я очень хотела бы знать, черт возьми, это твоих рук дело? – По ее тону было понятно, что она настроена серьезно.
– О чем ты, Барб?
– Ты знаешь, что я имею в виду, Уинстон. Не притворяйся. Это ты устроил? Простой вопрос, требующий простого ответа: да или нет.
– Наверное, нет, потому что я не знаю, о чем ты говоришь.
– Клянешься? Поклянись. Поклянись, что не знаешь. – Казалось, она вот-вот расплачется. – Я только что выставила себя полной дурой. Кто-то из вас – или вы все – меня подставил, и я хочу знать кто.
Он никак не мог понять, о чем идет речь. Его ответ был единственно возможным.
– Клянусь, Барб. С тобой всё в порядке?
– Разумеется, не в порядке. Разве ты не слышишь? Я только что звонила Сальваторе Ло Бианко. С таким же успехом я могла бы снять трусы на публике.
– Инспектору Ло Бианко?.. Я не знал, что он еще в Лондоне. Мы виделись один раз, на том концерте чечеточников. Ты не хочешь рассказать мне, что происходит?
Единственное, что хотела Барбара, – прекратить этот разговор. Что она и сделала. Уинстон несколько раз повторил ее имя, потом позвонил ей на мобильный, потом на стационарный телефон и в конечном итоге отправил сообщение: «Позвони, если захочешь еще поговорить». Потом пошел домой.
Войдя в квартиру, он услышал голоса: длинные тирады матери и неуверенные ответы Монифы. Они сидели на кухне, пропитанной ароматами говядины и курицы; три кастрюльки были закрыты сначала фольгой, затем крышками. Первой его увидела мать.
– Монифа приготовила суп эведу, Бриллиант. И жаркое бука. А еще сделала фуфу. Фуфу – это маниок, но Монифа говорит, что ее можно сделать из… как вы сказали, Монифа?
– Из чего угодно. Из плантана, кассавы, ямса…
– Можно ему взглянуть, Монифа? – спросила Элис. – Он никогда не видел фуфу.
Монифа кивнула.
– Да-да, – с улыбкой сказала она и подняла одну из крышек.
Нката изучил содержимое кастрюли. Оказалось, что фуфу – это буханка кремового цвета, но это был не хлеб, не картофель или что-либо еще; это был фуфу. Элис объяснила, что его макают или им зачерпывают суп. Никаких столовых приборов. А если есть его так, как говорит Монифа, то фуфу не жуют, а проглатывают целиком.
Похоже, в этом случае прием Геймлиха[26] ему гарантирован. Вероятно, Монифа прочла эту мысль на лице Нкаты и поспешила успокоить его:
– Нет-нет, вы должны жевать, если никогда раньше не ели фуфу.
Нката был готов попробовать все, что ему предложат, – он не обедал, но благоразумно не признался в этом Элис, – поэтому пошел за парацетамолом, проглотил две таблетки и вернулся в кухню к матери и их гостье. Отец поужинает позже, когда вернется с вечерней смены за рулем автобуса 11-го маршрута.
Сев за стол, Нката обнаружил, что под его тарелку подсунуты несколько листов из желтого блокнота, сложенные пополам и вдоль. Он развернул листы и сразу понял, что это.
Монифа написала историю ее отношений с клиникой женского здоровья в Хакни. Она назвала имя человека, с которым там познакомилась: Мёрси Харт, представлявшаяся Эстер Ланж. И объяснила, зачем привела туда дочь. Процедура, которую она описывала, называлась медикализированным женским обрезанием в тех странах, где хирурги начали предлагать ее в стерильных условиях. Тем не менее в Великобритании эта процедура незаконна, как ее ни называй. Наконец-то у столичной полиции появились необходимые свидетельства, чтобы прихлопнуть Мёрси Харт, определить ее судьбу. Это не приближало их к аресту подозреваемого в расследовании смерти Тео Бонтемпи. Но это необходимый шаг.
– Я… – Монифа указала на бумаги в его руке. Элис поставила фуфу и жаркое на стол. – Я написала достаточно? Для Симисолы? Для Тани?
– Думаю, да, но мне нужно уточнить у шефа, – ответил Нката. – Мёрси Харт? Она становится фигурантом еще одного расследования. Ваше заявление… Оно дает доказательства для первого, так что ее можно привезти в участок и предъявить обвинения. Но для второго нужно больше времени, и я не вправе предпринимать шаги, которые могут нам навредить.
– Но вы ему сегодня позвоните? Спросите? Вы можете ему позвонить?
– Могу и обязательно позвоню, – ответил Нката. – После того, как выясню, что такое фуфу.
Элис принесла суп эведу и принялась разливать по тарелкам. Монифа положила ему небольшую горку фуфу рядом с остальной едой, Элис добавила жаркое. Потом она положила жаркое Монифе и себе и села за стол.
– Вы уверены, что я могу его жевать? – спросил Нката Монифу. – Я имею в виду фуфу. Думаю, жаркое жевать можно. Но фуфу… Может, это какое-нибудь табу? Жевать, прежде чем проглотить?
– Никакого табу нет, – заверила его Монифа. – И если вы никогда раньше его не пробовали, то можете жевать, если хотите.
– Эта дама, Бриллиант, – сказала его мать, отламывая кусочек фуфу и используя его в качестве ложки, – просто волшебник по части стряпни. Я настаиваю, что она должна давать уроки. Попробуй, и ты поймешь, что я права.
Уинстон последовал ее совету и обнаружил, что Элис не ошиблась. И хотя она просто сходила с ума, когда дело касалось еды, у Нкаты хватило мудрости не упоминать об этом.
14 августа
Линли понимал, какую важную роль играет пресс-служба, и был согласен со всеми попытками следить за тем, как информация преподносится прессе – не говоря уже о том, какую информацию им сообщают, – но сам не любил участвовать в подобных мероприятиях. Он знал, что его присутствие считалось необходимым, особенно теперь, когда он замещал старшего детектива-суперинтенданта Ардери, пока она была на острове Уайт. В качестве формального руководителя любого расследования, относившегося к ее компетенции, Томас должен был держать руку на пульсе, и от него ждали, что он может сообщить частоту этого пульса. Поэтому вчера, направляясь на вечернее совещание с помощником комиссара Хиллиером и главой пресс-службы Стивенсоном Диконом, он должен был понимать, что его ждет. Но мысли Линли были заняты другим. Он даже не обратил внимания на слова Джуди Макинтош, что встреча с помощником комиссара и главой пресс-службы будет проходить не в кабинете Хиллиера. И только оказавшись в большом конференц-зале перед как минимум двадцатью журналистами, тремя съемочными группами и помостом, на котором за продолговатым столом сидели Хиллиер и Дикон, он понял, что его обманули.