Чтоб ел на злате властелин и двор,
Жестокий мироед, мздоимец разный,
Пузатый поп, а также плут и вор.
А как в такой большой стране иначе,
Где городов и сёл не перечесть?
За двести вёрст ты не услышишь плача.
А если тысяч пять, и даже шесть?
Вот и вершит там суд наместник жадный,
Не забывая и про свой карман.
Столица видит только вход парадный,
Внутри и сзади подлость и обман.
Казне всё время денег не хватает,
Хотя течёт из золота река.
К рукам злодеев злато прилипает,
И много их в пути издалека.
И кажется столичному вельможе,
Что, откусив очередной кусок,
Он мощь своей державы приумножил,
А то ему бедняге невдомёк,
Что чем страна размерами крупнее,
Чем больше запрещений и оков,
Тем меньше толка, и народ беднее,
И больше нужно пушек и штыков,
Чтоб удержать народ в повиновении,
И отбиваться от соседних стран.
Всё может рухнуть за одно мгновенье.
Живучей динозавра таракан.
Возможно, на штыках удастся Руссу
Взойти, снеся аулы, на Казбек.
Сидеть в седле великого Эльбруса,
Убив нас всех, но это не на век.
Гора стоит всегда, стоит озёрце.
Вот так же насмерть будем мы стоять.
Стремление к воле не убить вам в горце,
Как бег реки не повернётся вспять.
Казак лежал и слушал эти речи,
Не зная, что джигиту отвечать.
И думал: — для того, чтоб так далече
Он ехал, родила когда-то мать?
Он с плугом дома жил, не зная горя.
Ему неплохо было на Дону.
И ничего плохого этот горец
Не сделал, чтоб идти в его страну.
Чеченец продолжал: — ты слаб от раны.
Здоровья у тебя на медный грош,
Поэтому зарезать как барана
Я не могу, ты может, сам помрёшь.
Сейчас ты шашку не поднимешь даже.
Моя сестра присмотрит за тобой.
Она промоет раны, перевяжет,
Но если ты останешься живой…
Когда от края отойдёшь могилы,
Зарезать в честной схватке я смогу,
Набравшегося бодрости и силы,
С оружием в руках, лицом к врагу.
Да, если будет твой клинок острее,
Хотя мне в это верится с трудом,
И ты мне сможешь перерезать шею,
То, взяв коня, вернёшься в отчий дом.
Он встал и вышел, голова кружилась,
Как будто в омут угодил казак.
В виски воткнулось огненное шило.
Закрыв глаза, он угодил во мрак…
Вдруг замелькали призрачные тени.
Смешалось всё у парня в голове.
То видел он себя на грязном сене,
То на поляне солнечной в траве.
Вот проплывают, голубые дали,
И паруса большого корабля.
Потом как две звезды в ночи сияли
Глаза девичьи цвета миндаля.
Душистый стог, копна волос девичьих.
Потом его кольнул терновый куст.
Под переливы дивных песен птичьих,
Пьянил медовый запах мягких уст…
Вдруг он открыл глаза и у постели,
Пред ним сидела девушка в платке.
О том, что спал он не одну неделю
Он понял по щетине на щеке.
Кусок лепёшки, оторвав робея,
Кумыс в пиалу налила она.
Казак, срывая пелену Морфея,
Узнал глаза миндальные из сна.
Сидела кротко девушка, вздыхая.
Она не знала русских слов совсем.
Ему в глаза смотрела не моргая,
И он был для чеченки глух и нем.
Но было в этом нежном взгляде что-то,
Что поразило сердце казака.
Горячая душевная забота
Понятнее любого языка.
К чему слова когда язык желаний,
Как шелест листьев, аромат травы.
Горячее неровное дыханье
Красней речей, о многом говорит.
Как получилось, что один всех краше?
Понять не просто даже мудрецу.
Но что-то сильно манит сердце наше
К обычному, для прочих всех, лицу.
Забота в чувства выльется порою,
И не всегда понятно, почему
Становимся лирическим героем.
Мы любим в нём своё добро к нему.
Обычный взгляд нам стал казаться жгучим,
Который в мир неведомый манит.
Обычное явление — могучим.
Становится пунцовым цвет ланит.
Так хочется медовыми устами
Прижаться к этим жиденьким усам.
Особенно когда юнец перстами
К трефовым прикоснётся волосам.
Скользит по шее и плечам несмело
Рука, не смея свой продолжить путь.
Из платья на свободу рвётся тело,
И белая нетронутая грудь.
Вот, наконец, она в руках горячих,
И меж губами больше нет преград.
В груди сердечко, словно заяц скачет,
И стан девичий пламенем объят.
Забыв про веру, ход часов и брата,
Себя отдала юноше во власть.
И была в этом чуде виновата
Безумная безудержная страсть.
Казак, сбегая с гор потоком страстным,
Впадал в неё как ручеёк в реку.
Не думая о том, что в день ненастный
Девичьи чары в омут увлекут.
И день настал, абрек явился в саклю.
Звучал гортанный глас как приговор:
— Да, ты окреп, в руках удержишь саблю.
Бери её и выходи во двор.
Юнец зашёл в круг чёрных бородатых
Джигитов, посмотрев поверх голов.
И обозначил саблею поднятой,
Что к смертной схватке он уже готов.
Он, двигаясь по кругу осторожно,
Не торопился нанести удар.
Не тратя силы для движений ложных,
Готовился к прыжку как ягуар.
Он вспомнил, как учил его десятник
Не вкладывать в удары весь свой вес.
Казак скользил, не становясь на пятки,
Но был джигит проворен словно Бес.
Он был пластичней сыромятной плётки,
Несущегося коршуна быстрей.
И пару раз движением коротким
Он доставал клинком до газырей.
Вдруг горец, словно сокол встрепенулся.
Как молния сверкнул его кинжал,
И в грудь незащищённую воткнулся.
Казак на камни острые упал.
Движение его победным стало.
Викторию справляет сын Куры,
Не ведая того, что созревало
Казачье семя в лоне у сестры.
Глава 5. Абрек 1814
Великий царь свирепый и могучий,
Помазан над людьми повелевать.
К его услугам эскадрон летучий,
И пешая воинственная рать.
Он может захватить чужие страны,
Под барабанный бой и звук фанфар.
И даже принять в дар от басурмана
Седой Кавказ. Какой прекрасный дар.
Но как владеть сатрапам иностранным,
Когда в горах, который век живёт,
Во власти непокорного Корана,
Суровый, волю любящий, народ?
Не может повлиять на бег планеты
Не только царь, но даже Бог войны.
И никогда засушливое лето
Не сможет к нам явиться до весны.
Луна в ночи на небе серебрится,
Шумит дубрава и журчит ручей.
Рычание зверя, щебетанье птицы
Находятся вне власти королей.
Вот так же непокорные грузины
Не будут над собою гнёт терпеть.
Чеченцы, дагестанцы, осетины
Всегда о воле будут песни петь.
Привыкшего к свободе человека
Не заключишь за запертую дверь.
Он, взяв кинжал, ружьё и став абреком,
Поселится в горах как дикий зверь.
И дух его никто сломить не в силах.
Пока он жив в руках его кинжал.
Он не смирится с властью опостылой,
Как не старайся пришлый генерал.
Но ссориться всё время не годится.
Ведь честная и искренняя речь,
Протянутая чистая десница,
Сильней намного, чем булатный меч.
Однажды по совету аксакала,
На чашку чая приглашён был в дом
Абрек. Он прибыл в саклю генерала
В черкеске новой на коне гнедом.
Он спешился и в дом вошёл без страха.
О храбрости его плыла молва.
В руках мелькнула белая папаха,
В почтении склонилась голова.
Его наместник встретил как имама.
Пред тем, как отправляться в кабинет,
Он гостя своего представил дамам,
Нарушив мусульманский этикет.
Жена и дочь, племянница с сестрою
Стояли у окошка, чуть дыша.
И реверанс отвесили герою,
Прекрасными нарядами шурша.
Они его приветствовали хором.
Он поклонился и, садясь за стол,
Племянницу пронзил орлиным взором.
Та, покраснев, потупилась на пол.
Светились очи девичьи лазурью,
Абрека, погружая в синеву.
На потолке ожившие Амуры,
На луках натянули тетиву.
Он девушкой навеки околдован
Был в этот вечер на свою беду.
Чтоб появляться в этом доме снова,
Он согласился прекратить вражду.
Случилось диво и абрек опасный,
В плену её неповторимых глаз,
Стал в облаках парить как сокол ясный