За все эти годы я не многое понял, устав до изнеможения, я жил как будто в отупении, был как будто уничтожен, так было нужно. Вы помогли мне в этом, оставив меня одного в моем полном непонимании, никогда ни одного слова, которое могло бы меня утешить, ни одного приятного слова. Как будто любовь должна сама от себя защищаться, разрушать себя из-за того, что она есть.
Одни только книги, которые нужно все время писать. Это смирение каждый миг было необходимо. Вы говорите: Ян, не надо воображать. Это детское слово из школьных рекреаций — не надо воображать, мы ничто — бедные, обделенные люди, мы ничего не понимаем, мы пытаемся понять, мы пишем и иногда видим что-то, мы должны продолжать.
Я боюсь начать любить вас меньше, когда пишу. Как будто слова заставят вас исчезнуть вовсе и траур кончится. Как будто мне не следует писать.
Вас нет, вас абсолютно нет, совершенно, я это знаю, я вижу ваше имя на могильном камне. И тем не менее.
Я попытаюсь сказать это: я знаю, что вы мертвы, и знаю, что это ничего не значит. После всего этого времени смятения и растерянности ваше исчезнувшее тело — это уже ничто. Я могу писать вам как прежде, как если бы в воскресенье 3 марта 1996 года ничего не произошло. Ничего и не произошло. Только зарыли тело.
Я все еще пишу эти письма. Я один в целом городе, утром, вечером, ночью. Иногда поздними ночами я жалею, что не еду в черном автомобиле вдоль Сены, не могу слышать, как вы зовете меня по имени: Ян, вы где? Ян, нужно поехать за покупками на рынок Бюси. Ян, я не могу больше вас видеть. Останьтесь, не уходите. Не грустите, когда я умру. Я ни секунды не верю во все эти истории о вечной жизни. Потом ничего нет. Мы словно превращаемся в камень.
Да, иногда по ночам я жалею об этом. Это похоже на грусть, на возвращающуюся тоску. Я не могу предвидеть это заранее.
И я снова пишу вам.
Так все и происходит.
Я пишу для вас.
И для других тоже. Я осмеливаюсь делать это. Разрешаю себе сам. Делаю все без вашего разрешения. Я не расстаюсь ни с вами, ни с Фредериком, ни с Балтазаром. Нет. Это всего лишь истории, которые нам рассказывают. Как если бы для того, чтобы мы расстались и были отделены друг от друга, достаточно было оказаться на Монпарнасе, в Тарне, в Валь-д'Уаз или в Токио. Я здесь, рядом с вами, и я говорю вам: это не все.
Никогда не бывает последнего слова. За одним словом приходит другое, за предложением другое предложение, за историей другая история, за книгой другая книга. Достаточно только этим заняться, сесть за стол, ни о чем не думать.
Я пытаюсь любить вас еще сильнее. Еще. Любви никогда не бывает достаточно. Ваше имя, все книги, которые вы написали, — что они такое? Истории любви.
История кого-то, кто говорит: любить…
Любовь. Занимайтесь ею сами. Теперь я от нее избавилась. И от своего обещания написать наконец хорошую и правдивую книгу, из-за которой приходится писать всю жизнь. Мне нравится ваша попытка написать еще одну книгу. Благодаря ей мы не расстаемся. Together, ваше словечко, нет? Вместе.
Да. And without you. Вместе с вами и без вас.
Exactly.
***
Это было за несколько дней до воскресенья 3 марта 1996 года. Мы на улице Сен-Бенуа. Вы говорите: я становлюсь все беднее и беднее. У меня больше ничего нет.
И перед самой смертью у вас действительно больше ничего нет, вы становитесь по-настоящему бедной. Вы лишаетесь всего и не знаете, что делать с тем, что произойдет дальше, как быть со смертью и тем, что будет потом, как можно даже думать об этом. Вы не можете понять, как это будет. Как и все люди, которые умирают. За исключением лишь того, говорите вы, что вы пробуете невозможное. Вы знаете, что ваша бедность — это бедность всех людей сразу, о вас иногда забывали, и вдруг — успех, мировая слава, толпы читателей, я, любовь, миллионы на счету в банке. А потом снова возвращается бедность. Как там, на берегах Меконга.
Вы говорите: может быть, мать все-таки любила меня?
Я верю, что она любила вас. Но она не могла об этом сказать. Она не знала, как вести себя с вами. Вы должны были ей помочь. Вы должны были показать ей, как вас нужно любить, как прийти к вам. Вы были так умны, что ваша мать боялась вас. Она предпочла вашего брата, так ей было легче, с ним она оказывалась на знакомой территории. Мать спрашивала себя: что это за ребенок? Она так отличается от всех остальных, от своих братьев, от меня. Она уже сейчас слишком одинока. И все время хочет писать. Что за навязчивая идея? Нет, я предпочитаю, чтобы ты занималась математикой или торговлей, я уверена, что у тебя талант к таким делам, к деньгам.
У вас ко всему есть талант, есть все, чтобы преуспеть в жизни. Все мужчины у ваших ног, если вы захотите. Вам никогда не бывает страшно. Вы никогда не уступаете, мужчинам это нравится, и они этого боятся. Они не хотят иметь дело с умными женщинами, которые видят их слабости и непреодолимую беспомощность.
Никто не любит людей, которые знают и видят слишком много. Поэтому вас оставляют. Находят себе других женщин, нарядных, душистых красавиц, болтающих очаровательную бессмыслицу, это не важно, все предпочитают именно таких. Вас все оставляют.
Но не я.
Я держусь. Я настаиваю. Я остаюсь. Вы спрашиваете: почему, почему вы не уходите от меня, кто вы?
Вы можете делать все что угодно, и тем не менее вы занимаетесь только одним, вы все свои силы тратите только на это, словно это предназначено вам небом. Писать. Все остальное, что вы делаете, вы делаете не хуже, о такой жизни, как ваша, можно только мечтать — истории, которые слушаешь, не в силах оторваться, ребенок — ребенок обязательно нужен, это очень важно, вы делаете в жизни все, что нужно, вы не опускаете головы. И тем не менее все время хочется вас спросить: кто же вы? Вы пишете. Чтобы попытаться понять — себя, других, весь мир.
Зачем нужно все это? Для чего нужен я, для чего вы живете, почему через несколько дней вы должны умереть? Скажите же мне хоть что-нибудь.
Так было все с самого первого дня, когда мы вместе вошли в темную комнату на улице Сен-Бенуа в Париже. В начале 1996 года вы стали как будто еще ближе к прошлому. К тем людям, которые оставляли отпечатки своих рук на скалах. Эти мужчины и женщины оказались вдруг вместе с нами, в темной комнате. Они, как и прежде, ищут ответа. Но никто им не отвечает. Они снова спрашивают.
Они не умеют писать. Они воздевают руки и смотрят на небо — грозное, милосердное, таинственное. Они стоят в этой комнате совсем рядом с нами. Люди из ям и пещер, которые еще ничего не построили, никаких зданий, ничего не оставили после себя, никаких рисунков, никаких отпечатков рук. Они жили в самом начале мира. Задолго до того, как появилась литература. Собор в Шартре. Рембрандт. Моцарт. Паскаль. Эти люди из пещер пока молчат. Они любят так, как это было в самый первый день жизни. Но кого, что именно они любят — они не знают, ничто еще не было названо. Это было время Абсолюта. Начало всего, первый день жизни. И каждый раз этот первый день Творения повторялся в комнате на улице Сен-Бенуа, в которой мы заперлись вместе с вами, вы и я, вы — чтобы умереть, в одиночестве, потому что я не умираю с вами, я оставляю вас наедине с людьми из прошлого, в той же бедности и с тем же безграничным знанием, напоминающим об аде. С мудростью прошлого. Той, которая была еще до самой любви.
Можно ли сказать: до Бога?
Я не знаю. Может быть, мы слишком много всего выдумываем, а на самом деле все гораздо проще. Достаточно было бы стать просто еще беднее. Достичь правды дна.
Мы все еще в этой комнате, в которой вы больше не пишете, которая уже начинает постепенно таять во тьме. Но она еще не опустела.
Подойдите.
Не бойтесь, я хочу еще раз дотронуться до вашего лица, хочу понять, что скрывает ваш уже исчезающий для меня взгляд.
Посмотрите на небо, закрыв глаза.
Останьтесь так. С закрытыми глазами.
Так можно увидеть все что угодно.
Весь мир с самого первого дня.
Всех людей.
Балтазара.
Даже тех, кого мы не знаем, тех, кто придет потом.
Вы лежите на кровати. С закрытыми глазами. Вы не видите больше этой комнаты. Вы не видите больше того, кто сидит рядом с вами. Как сделать так, чтобы вы ушли без страха, без меня? Оставить вас одну.
Я должен уже перестать так говорить о вас. Должен перестать верить, что вы отвечаете мне. Это неправда, я знаю. Забыть об этой любви. Ничего больше не говорить о ней. Молчать. Должен забыть об этой истории. О бесконечном повторении этого имени. Я должен заняться чем-то другим. Начать произносить другое имя. Много других имен, которые мне пока неизвестны, но я их узнаю. И вдруг услышу среди них ваше имя.
Это больше, чем все, что можно представить.
Наша история.
История любви, которая не кончается.
Слова, с которыми теперь непонятно что делать.
Произнесенное имя. Удивительное звучание этого наконец-то произнесенного имени. Наконец-то найдено это слово, которое может заставить замолчать любую музыку, любую поэму, любую любовь.
И что после этого делать?
Ничего. Продолжать жить, как если бы ничего не было, жить, любить, плакать, есть, разговаривать. Вот и все.
Пойдемте выпьем стаканчик, послушаем «С Капри покончено», потом поедем в Трувиль посмотреть на море, на чаек, поедим серых креветок, устриц, давайте!
Все хорошо.
Все здесь, для любого, кто этого захочет. Для того, кто захочет это увидеть.
***
Мы не могли друг друга оставить. Я не мог оставить ее. Она не могла оставить меня. Мы всегда были почти готовы к этому. К тому, чтобы оставить друг друга. Когда я больше уже не мог терпеть этот ад вместе с ней, я уезжал в отель возле вокзала Аустерлиц и несколько дней там прятался. По вечерам я выходил выпить пива в привокзальном кафе, теряясь в толпе путешественников с чемоданами, меня никто не видел, никто не приезжал искать меня в этой толпе, ждавшей поезда. Я же хотел в последний раз выпить пива, чтобы потом вернуться в отель и покончить с собой. Это последняя ночь. Через несколько часов я должен умереть. Я тяну время, заказываю еще одно пиво, начинаю пьянеть, теперь слезы могут литься свободно, я могу написать свое последнее письмо, написать его еще раз, а потом оказывается, что нет, ведь это она должна будет писать обо всем после