Никто не засмеялся, хотя Весёлой ожидал вспышки веселья. Пацаны, участники акций, рассказывали о последних минутах барыг или чужих перед ямами в лесполках со смехом, в большинстве своём, скорее всего, нервическим… хотя Бравый смеялся искренне, и очень удачно острил, описывая детали… так что да, могли эти нелюди и посмеяться над предсмертными судорогами Серёги Каверина, а если он ещё и обмочился, а мог и обмочиться, так и вообще веселуха…
Но нелюди не смеялись.
— Ты что, гангстер?! — раздражённо спросил Фенимор и влепил Весёламу по затылку леща, чего тот почти не ощутил. — А! Понятно. Чашка. Да нет, в чашку ты не полезешь. Поздно. Ей больше нельзя сегодня кушать, в разнос пойдёт, выроет нам тут яму, возись потом, неделю вози песок самосвалами.
Весёлой ничего не понял, только понял, что в адскую чашку, следом за братвой, его не засунут. Он обмяк, и Фенимору пришлось его волочь, подхватив подмышку, далеко в обход, за километры в обход трясинного треугольника, смертельной треугольной тени на поверхности приволжской степи. Его волокли, волокли, вот уже мертвец пошёл с ними рядом, и тут вдруг ещё что-то произошло. Что-то такое же, как чашка, страшное, но, в отличие от неё, не совсем безнадёжное, не убивающее. Пока не убивающее. И сразу же Фенимор его как бы выронил и как бы оставил в покое зачем-то.
Весёлой упал на колени.
— Пари, Вадик? — спросил мертвец в вышине над ним.
— Николаич, не корчите из себя Сильвестра, а? — там же, в вышине, ответил Фенимор. — И без этого противно.
— Ладно, ладно… С машинами что ихними делать, никак не решу. Заметные слишком.
— Ну «мерседес» надо в Зону, с концами, а оба «жигуля» чего же — «заметные»? «Жигули» как «жигули». По Предзонью рассекать. Поди плохо.
— Скурмачи заколебут же расспросами. Этих же через Царёв пропускали.
— Кстати, суки невероятные. Наверняка же не за разовый магарыч, дали-пропустили. У них же там наверняка свои, постоянные есть.
Мертвец вздохнул. Весёлой ясно услышал, как в звуке этого вздоха что-то хлюпает, что воздух проходит через какие-то места, для этого не предназначенные. Мертвец вздохнул через дырки в груди. Это произвело на Весёлаго чудовищное впечатление, как от первого ужастика, «Зловещих мертвецов», после которого шарахался от кошек в кустах посреди родного двора, и впечатление почти затмило бешенство: разговор-то у них шёл о его родной машине, о бежевой «семёрочке». Как о совей базарили, твари.
— Дай время, Вадим, дай время. Всех вычислю, всем начислю заслуженное. Главное, туриков отмороженных с Земли отвадить.
— Да, считай, отвадили, — сказал Фенимор. — Сколько же можно. Этих уж совсем на убой прислали, скоты.
На этом месте в душе Весёлаго что-то попыталось подняться. Какой-то особо смелый, недобитый нерв вскочил и храбро крикнул: «А вот тут ты просчитался, фраер гнойный! Ещё заплачете, ещё в ногах ползать будете!..»
Но наружу этот смелый последний нерв не пошёл. Остался внутри, запертым в душе. Нелюди разговаривали слишком свободно, чтобы Весёлой мог надеяться выжить сегодня. Всего три часа прошло, как он ел эту пиццу! В последний раз. И в сортир в «Волжаночке» ходил в последний раз. И эту траву вижу в последний раз. И эту ржавую крышку в траве. Интересно, она от лимонада или от пива?
Они меня сейчас убьют. Какая уж тут машина. Хоть ты за ней и в самый Узбекистан ездил, сколько нервов и денег в пути оставил. А кожаные чехлы?! А штурвал гоночный?!
— Николаич, а знаете, всё верно, — сказал Фенимор. — Это у меня земное корячится. Земная жаба. Херим тачки.
— Взрослеешь, Вадим. Предложения?
— Вернётесь в «Трубы», берите за химо Магаданчика, пусть со своими орлами комнатными загонит все машины в Зону.
— Во-от. А куда, как посоветуешь, Вадик? Я-то давно не…
— Пусть в сторону Тунина по каёмке нейтралки поднимаются, к земной части Ближнего ерика.
— Ага.
— И по ерику, по верху, по правому бережку, нейтралку проходят до Зоны, там граница отмечена, и там сейчас сто процентов никого нет, ни бедованов, ни скурмачей: болото в ерике загнило Земле навстречу из Зоны. Непроходимо там. Пусть магаданчики возьмут противогазы. И объясните им, только доходчиво, что в Зону не надо на машинах въезжать. С обрыва оврага в болото пусть поспихивают.
Падлы, фашисты.
— Ага. Я им объясню. Что-то ещё?
— И в болото, Николаич, чтобы не на тропе. Зашкварят трек, пробивать заставлю.
— Так точно, никак нет, рад стараться.
— И машины шмонать запретите. Если уж с концами, так всё с концами…
— Разрешите бегом?
— Чего вы насупились-то, Николаич? Я ж дело говорю.
— Ты по ходкам меня учи, Вадик, — сказал мертвец, — слова против не скажу, сам тебя спрошу, не посчитаюсь. А вот про концы ты мне, гусила бледный, давай не рассказывай. Постригись сначала.
Фенимор громко усмехнулся. И сразу же Весёлой ощутил, как его берут за химо и тащат наверх, на ноги.
Он укрепился, поднял голову и увидел прямо рядом мертвеца. Мертвец как-то очень естественно и очень свободно смотрел мимо Весёлаго, хотя и рядом, в сантиметре буквально проходил его взгляд во воздуху рядом, и Весёлой подумал, что если ему удастся… Ничего ему не удастся. И машину мою в болото, и меня под газон. Какой тут, к херам, газон? На «химии», на свалке и то лежать веселей, чем тут…
— Ну, в общем, я пошёл, — сказал мертвец. — Сегодня ещё макароны должны привезти. А магацитла, гляди, Вадим, и не тошнит, и не колбасит. А пора бы уже. Ну, сам смотри. И аккуратней.
И мертвец пошёл. Просто отвернулся и пошёл по степи, как живой, как нормальный, пошёл к окраине клятого запрещённого города. Макароны принимать.
А волосатый Фенимор сзади направил тычком ладони Веселаго по курсу левей города. В степь. Туда, где эта самая непонятная Зона. Охрана, колючая проволока, брошенные город и посёлки. Там меня и зароет. Или просто так бросит? Были бы руки свободны. Оружия ведь нет у него, ни у кого из них не было. Надо было мне взять волыну. А толку? Чуке, Бравому, Макару, Плошке, Гэсу и Крыму волыны помогли?
— Если почувствуешь недомогание, любое — скажи, — внезапно проговорил сзади волосатый, обращаясь явно к нему. Весёлой настолько не знал, что ответить, что не ответил вообще. Шёл к смерти, переставлял ноги. Не медлил даже, нормально так переставлял. Немецкие полуботиночки больше не сверкали, были все в пыли, в царапинах, давно дожди здесь не выпадали. А в Волжском дождь был недавно. На той неделе, что ли? Дома три кассеты лежат новые. «Смертельное оружие» третье никогда не увижу, даже «тряпку». Я слишком молод для этого дерьма, для смерти. Пацаны хоть быстро погибли. Весёлой споткнулся, наступил на штанину. Главное, если я сейчас порву штаны, это уже не страшно. Это уже п***й.
Он вдруг нашёл аргумент.
— Слушай, как тебя, сказать хочу, — сказал он назад.
Волосатый Фенимор не ответил. Шагов его, кстати, Весёлой вообще не слышал. Будто его конвоировал на казнь призрак. Они прошагали уже с полкилометра, и мертвец исчез из виду, а силуэт города пёкся и томился по правую руку в летнем мареве.
— Если хотите, чтобы братва от вас отвалила, ей же надо сообщить, как вы с нами поступаете, — сказал Весёлой сумбурно. — Мы пропали, но другие приедут. А так я могу всем рассказать. Мол, не хер к ним соваться. Про чашку всем расскажу. Нельзя наезжать, надо договариваться.
Волосатый молчал.
— Чего вы тогда меня вместе со всеми сразу не это самое?! — заорал Весёлой, срывая глотку. Теряя лицо и сознавая это.
— Не останавливайся, — спокойно сказал где-то сзади Фенимор. «Где-то сзади» — Весёлой не смог по голосу понять, с какой стороны и как далеко волосатик, потому что у него уши заложило от собственного ора.
Разумеется, Весёлой остановился. И развернулся. И набычился. Всё, хорош. Пацан проиграл, пацан умирает.
— И что будет-то? — спросил он в пустоту. Он остолбенел. Он был посреди степи один. Сзади не было никакого волосатика-конвоира. Только солнце, только ветерок небольшой.
Бежать надо было вон туда: назад. К Волжскому. И он рванулся, и на втором шаге налетел на каменный пинок в живот. Весёлой осел на задницу. Кабздец штанам окончательно. Боли почему-то не было, просто сбили с ног.
— Никогда не ходи назад, — сказал Фенимор, собравшийся из каких-то воздушных лоскутов над ним. — Это закон.
— Убивай, сволочь, — ответил Весёлой, корчась, подтягивая колени к животу. — Пришли, всё. Тут режь или стреляй, что ты там придумал, пидор?
— Слышь, ты, гангстер голливудский, пионер-герой. Ты ещё не заметил, что тебя никто не убивает?
Здоровенный сухой шерстяной клубок не глотался никак.
— Мне, в общем, ничего объяснять тебе не хочется, — продолжал Фенимор, — да и дел у меня ещё сегодня до фига. Вкратце, я тебя доведу до одного места, и отпущу. Уже недалеко.
— Объясни ты, — попросил Весёлой. — Я бандит, ладно. Я понимаю, вы нас переиграли. Всё, базару нет. Мы наехали, вы нам напихали. Признаю. Вёл бы ты меня мочить, я бы понял. Но будь человеком… После этой чашки, после вашего пахана с дырками… Он в натуре мёртвый?
Фенимор опустился сбоку Весёлаго на колено.
— Дам тебе воды, — сказал он. — Не рыпайся.
Из фирменной маленькой сумочки, висящей у него высоко под рукой, он вынул стеклянную красивую бутылку воды «эвиан», свинтил крышку и напоил Весёлаго, подсунув руку тому под висок. Потом напился сам. Весёлой ждал. Выскочу если, вернусь домой, — приедем на ста машинах, с гранатомётами, думал он. Или пошлю всех на хер, восстановлюсь в политехе, и забуду про движение навсегда.
И так и так кранты мне в результате, что характерно. И сто машин с гранатомётами преспокойно отправятся ржаветь в болото в этом их ерике, и он забыть про движение не сумеет, главное, движение про него не забудет.
— Ты на другой планете, — сказал Фенимор, зачем-то засовывая пустую бутылку в полотняный мешочек, невесть откуда взявшийся у него в руках. — Проще объяснить нельзя. Смотри: кофейная чашка может засосать шесть человек. Человек без пульса и кровяного давления с четырьмя дырками в груди ходит, живёт и разговаривает. Ты на другой планете. Понял?