ссисипи-три… А потом в обязательном порядке воспоминания описывать в отчёте. Медленная, не очень широкая река в джунглях. Тягучая река, мощная река, течёт издалека, давно, долго. Амазонка? Что это за джунгли? Откуда я знаю, сказал Бубнилда, что я тебе, специалист по джунглям, что ли? Река течёт величаво, как манная каша. Ощущение покоя и безопасности, мира во всём мире. А крокодилы и пираньи? Нет их здесь. Уж очень вода чистая и вкусная. Вверх по течению, в полукилометре от Вадима, река делала поворот (он воспринимал это как «река вытекает из-за поворота»), и из-за поворота вдруг показались какие-то доски, спасательные круги на стенах, удочки и открытые двери, всё сверкающее на солнце, белое, какое-то чеховское, дачное, как в театре. Вот так так, сказал Бубнилда, плавучий дом. Квадратный, как коробка, дом на плоту, с верандой, плетёными стульями, занавески в дверном проёме… Кто там сидит на веранде? Двое? Или один сидит, а второй у перил, в воду поплёвывает?
С поверхности непонятно.
Миссисипи-двести восемьдесят пять, миссисипи-двести восемьдесят шесть, считал Вадим прилежно.
— Свержин, стоп!
Вадима бросило обратно. Он остановился и сильно хлопнул себя ладонью по глазам, пытаясь протереть их.
— Стоп была команда! — всё-таки повторил Петрович. — Внимательней на треке. — Вадим слышал его шаги, вот Петрович приблизился и встал рядом справа. И только тут зрение словно прочистилось от речной манной каши, и Вадим понял, что чуть было не уткнулся в фирменный туман Зоны. Атмосферное сгущение.
А я увидал его ещё давно, секунд пятнадцать назад, сказал Бубнилда. Но ты заставляешь меня считать там, смотреть здесь, друзья с друзьями так не поступают! «Ой, заткнись!» — чуть не сказал вслух Вадим.
— Ну ты, бампер, как тебя, Свержин, внимательней нужно, — произнёс Петрович негромко и неожиданно незлобиво. — Видишь старую «риску», лежит? Бросаю рядом.
Небольшая гайка, на десяток метров лёту, с привязанной марлевой полоской, не очень длинной, прочертила пространство и вошла в туман. Туман мигнул, сразу, весь, всем своим телом исчезнув на мгновенье.
— Понял, как оно, фенимор?
Вадим полностью вернулся с реки. Исчез вкус воды на языке, стаяли острые телевизионные блики. Ещё секунду держалось автоматическое желание попрыгать на одной ноге, вытряхивая воду из ушей. (Кстати, да, набрал воды в ухо.) Полностью заработала краткосрочная память, и Вадим, сосредотачиваясь на реальности, сказал:
— Да. Вижу. Б-блин! Ну и дела. Тумана же нет на самом деле?
— Так точно. То-то. Вот этого, конкретного, — нет. Тут, короче, с глазами что-то делается. Вот такие места и подстерегают. Гитики, мать их. Врачи говорят — в мозгу скачок, что ли. Видим не так, иногда вообще не видим. Но чуйку у людей Беда проявляет особую, если повезёт. Если есть она — даже ты, первоходка, сразу отличаешь настоящий туман от… ну от того, что в мозгу. Но бывает и как сейчас — никакого тумана нет, ни в мозгу, ни в натуре, а всё равно дистанция реальной видимости — несколько шагов. И никакая чуйка не поможет. Вот отступи назад на шаг.
Вадим осторожно подчинился. Туман исчез.
— Нет тумана, а «риски» есть, правильно?
— Да.
— Даже не отступай, а так, телом назад отклонись на месте.
«Риски» исчезли.
— Понял? Обе нет. Фокус-покус. А они есть, я их отсюда вижу. Это называется «сморгнуть туман». Вот такая вот тварь неизвестной природы эта наша Беда-Матушка… Чуйка — чуйкой, а внимательность и осторожность — основное. Как на минном поле. Слушай, Свержин, — сказал вдруг Петрович, — ты ж женат, чего ты сюда попёрся, дурила? Дети есть? Сюда иди.
Вадим молчал. Петрович повернул к нему голову, взялся за козырёк и вздёрнул кепку так, что козырёк уставился в зенит.
— Есть. Дочка, — сказал наконец Вадим. Ну вот зачем ты, начальник? Чего ты вдруг доколебался?
Петрович покивал.
— Ты после дембеля пацан. Тут тащил, на полигоне. Лет тебе двадцать, двадцать два. Дитю годик-два? Ни жилья своего, ни помощи никакой, правильно?
— Товарищ старший прапорщик…
Петрович замотал башкой: молчать, щенок!
— С-слушай меня, дурак, — полушёпотом заговорил он. — Слушай, что тебе говорит старый старший прапорщик Петрович, я ж тебе в отцы гожусь. Вот что. Есть у меня знакомые в штабе карантина, давай актируем тебя по дурке, и в печку твой контракт, и бежи отсюда к дочке! Людей, бедованов, тут навсегда, пожалуй, заперли, а ты-то не местный! Беги отсюда, пока и вас не прописали навечно! Я тебе денег дам, пять тысяч! Я серьёзно. Если выйдем живые с выхода — беги со всех ног отсюда! Там, на Земле, такие дела завариваются, биржи, совместные предприятия, американцы тоже люди оказались, посмотрели мы на них тут… Голова на плечах у тебя есть, руки есть — проживёшь, и будет с чем начать тебе, с моей копейкой! Здесь — Зона, сынок, Матушка-Беда, смерть, без вариантов, или того хуже, тюрьма вокруг. Хуже войны здесь будет. Крови будет по локти. Дикий Запад, и вохра сверху.
По спине Вадима, под рюкзаком, прошло странное ощущение, как будто пальцем с нестриженым ногтем провели. Ощущение относилось к молчащему сзади Башкало. Молчаливый какой Башкало стал на этом маленьком «отнырке»… Почти даже деликатным.
— Ад здесь будет, — сказал Петрович. — Я по душе тебе советую, без подвоха. Жена, дитё, а ты сюда…
— Товарищ старший прапорщик… — опять сказал Вадим.
— «Николаич» мне говори… Ты не спорь! Ты не спорь! — Петрович сплюнул. — Морду кривит, смотри-ка. Я тебе дело говорю, парень, а ты морду кривишь… Я ж таких вот вас в Афгане только и делал, что хоронил, и в Зоне только и делаю, что хороню, а скоро стану сам вас убивать…
— Николаич, товарищ старший прапорщик. Спасибо. Я понял. Мне нужно быть здесь. Понимаете? Давайте дальше идти, товарищ… Николаич.
— Ты что, решил, я тебя на вшивость бабками проверяю сейчас, щенок? — зло спросил Петрович.
Вадим так удивился, что почти обиделся. В кои-то веки не заподозрил советского прапорщика в подлянке — и получил за это тут же. Петрович прочитал это и как-то ссутулился. Видимо, это было «извини».
В неуставную неловкость впёрся Башкало, которого, наконец, пробрало. Или замутило.
— Э, ну что вы там?
— И-э-эх, дети! — сказал Петрович очень не по-военному. — Ну и хер с вами. Вперёд, с левой ноги, к «рискам», обходим их я слева, ты справа. Не наступать. И дальше — молчим, понял, пацан? Башкало, отсюда молча продолжаем движение! Как понял?
— Я-то понял… — откликнулся Башкало.
— Ещё метров сто по карте, объективно полкилометра. Увидишь, как оно здесь бывает и что здесь есть. Нужно ему… — пробормотал Петрович не для Вадима, а себе под нос. А Вадиму сказал: — Думай! И вперёд пошли, давай, рядом.
Они подошли к цели через двадцать минут, израсходовав дюжину «рисок» и найдя столько же старых. Вадим отметил про себя, что Петрович так и не приказал поставить ни одной вешки. Справа так же тянулась железнодорожная насыпь, и всё было так одинаково и обычно, степь, пасмурное летнее небо, насыпь, но так длилось-длилось и тянулось-тянулось, что опять можно было вообразить себе от скуки, что они внутри «комбинированной съёмки», идут на месте на фоне барабана с накрашенным на нём пейзажем.
Цель обозначил собой труп. Или увенчал, как мог бы сказать Вадим, если бы он был начитанным парнем. Труп выглядел жутко. Вадим попытался понять, в какой позе человек умер. Груда переломанных костей в ОЗК. В одном комке. Вадим изменил позицию, сделал шаг вбок, Петрович бормотнул машинально: «Аккуратней передвижения». Вадим понял. Погибший сидел спиной к ним, вытянув ноги, и ноги эти, словно пластилиновые, размазаны огромным пальцем по земле на пять метров вперёд, обрывки ткани штанин, целые носки шерстяные, сплющенные ботинки. А голова в собачьей шапке провалена в торс. Над шапкой торчит погнутый ствол АК-47 с презервативом на пламегасителе, как делают богатые американцы. Руки, как у сломанной марионетки, лежали, по сторонам сплющенного торса, ладонями вверх, будто человек, умирая, всплеснул руками, и они оторвались от плеч.
— Кто это? — спросил Башкало негромко.
Петрович ответил не сразу, и ответил поверх исполняемой работы по обследованию местности. Присев и оглядывая ближайшие к ним метры квадратные степи, сказал через минуту-полторы:
— Знакомьтесь. Кандидат в доктора наук Малютин Лёха. Москвич. Совершили мы с ним открытие. Впервые в мире обнаружили и исследовали участок гравитационной локали аномальной, сука, интенсивности и этого… вектора направления. Тоже, сука, аномального. Вроде всё правильно сказал. Ну, здорово, Лёша-кандидат… Главное, говорит мне: понимаете, товарищ Петрович, всё дело в марле! Мы же, говорит мне, не в вакууме, гайка изначально тяжелей, поэтому, говорит, горизонтальный, что ли, вектор аномальной гравитации успевает… ну, схватить марлю и потянуть, как я его понял. И плотность воздуха. И это возможно увидеть невооружённым глазом. Это, говорит, мы и должны зафиксировать. Вы сейчас будете бросать, а я всё сфотографирую… Лёша называл эту штуку «прокруста». Был такой древний грек-садист. Мы здесь с ним, то есть с Лёшей, были четыре раза. Обжились даже… Вон наше кострище… Приборы таскали, да впустую. Всех измерений у Лёши и вышло — пружинные весы работали, дымовухи, пёрышки гусиные да марля на «рисках». А какие-то ящики с электричеством — ни черта. Да вот ещё фотоаппарат. Тогда можно было оптику, не сжигало глаза. Но фотоаппарат-то Лёху и погубил… Ладно. Группа, свободно. Обозначаю пределы безопасности. Вот отсюда — вот досюда. Кострище. Безопасно. Левее пятнадцать метров — неизвестно. Поняли?
— Так точно, — хором вразнобой сказали Вадим и Башкало, и старший прапорщик вытащил свои королевские «родопи» и угостил Башкалу. Покуривая, Петрович продолжил:
— Но всё равно Лёха тетрадок десять по девяносто шесть копеек тут исписал. А их, видишь, теперь и достать нельзя… — Петрович закашлялся. — Они в рюкзаке у него… По два, по три дня тут жили. Стульчик Лёха с собой таскал.