29
Житкур перевёл всё это, Фенимор непроизвольно поклонился.
— Я — Вадим.
— Vadim… Vadim, right?
— Yes, sir, — сказал Фенимор тщательно.
Старик покивал.
— I’ve heard many weird names, — сказал он. — But Russian names are very weird. And I don’t like your vodka. It makes no sense. But our “Just Captain” brought in some whiskey, which is more important for me than aspirin, young stranger Vadim.30
Фенимор дослушал перевод (капитан переводил совершенно индифферентно, похоже, думая о чём-то своём) и выразил, как мог, понимание обстоятельств междометиями.
— I haven’t really mastered your Russian language, — добавил старик, покосившись почему-то на Вяткина. — And won’t master it soon. So I will let “Just Captain” to speak about me, if you are interested, or when there is a need for that. What’ve you got here, “Just Captain”? Open the box, my guts feel the smell of my homeland locked in those glass cell with damn iron screwed plugs.31
И далее он отмочил: удалился из комнаты, не двинувшись с места. Фенимор даже не понял, как ему удалось минимальным изменением позы добиться такого эффекта. Как в кино, когда задний план размывается. Ему захотелось потрясти головой. Старик явно был гитикой почище «могилы».
— Доктор, давайте сюда чай и остальное, покормим Вадима, — сказал Житкур, разрезая скотч на коробке. — Хвоста не будите пока. Пока не обсудим. Явление нашего рядового состава открывает новые возможности.
— Идеальный вариант! — сказал доктор Вяткин. — Я за чаем, Вадик, а ты садись, что ты уж, как неродной в своём старом доме!
Фенимор сел за стол, подпёр подбородок руками. Житкур показал старику бутылку, сходил к буфету за стаканом и отнёс их ему. Ящик Житкур затем поставил в угол, подальше от возможных маршрутов Вяткина. Устроился напротив Фенимора. Старик между тем залпом жахнул сумасшедшую дозу в два пальца и очень по-русски крякнул.
— «Машина времени»? — спросил Фенимор, указав кивком на старика.
— Так точно, — сказал Житкур. — Такое не приснится и Стругацким. Если очень быстро рассказать, какие-то кренделя устроили поставки АКС на Дикий Запад. Гитика была прямо у «Веги».
— Кто такие?
— На опознании. Дикари. Работали от временного лагеря со стороны Маяка Октября, из Палласовского района.
Фенимор хмыкнул.
— Значит, не слухи про дикарей в Зоне. Значит, не сошёлся на Беженске свет клином. Началось. Со всех сторон. Жизнь пойдёт теперь весёлая.
— Уже почти год как пошла, рядовой. Ломятся к «17-й», прошли «Вегу». К Эльтону по руслу речки Хары пробиваются. Потерь очень много, но работы-то за Периметром нет. Десять лягут, один вернётся с железякой какой. Рынок. И казахи очень активны. Скупают беженских туристов поопытней.
— Обидно им, понимаю… Закрывать будете выездных?
— А я тут ничего не решаю, рядовой. Моя забота — «Девятка».
— Я вам верю, шеф.
— Вот в таком духе и продолжай. Мне важно, чтобы интернационал жил, чтобы институт международным оставался, а это во многом от бедованов зависит. Чтобы товарищи москвичи тут не устроили секретную территорию.
— Так что старик-то? Реально Дикий Запад?
— Тысяча восемьсот пятидесятый год, июль месяц. Какие-то отморозки в перьях устроили налёт на какой-то их конвой с двумя автоматами. А он у них в округе был основной специалист по следам. Майн Рид с Фенимором нашим Купером, серьёзно. Выследил сначала краснокожих, потом наткнулся на наших с очередным ящиком. Двоих положил, потерял своих кого-то, и выскочил у «Веги» из системы в наше время. Проход подорвал, что любопытно. Динамитом, бля. Видишь, ногу ему покалечило. Ну и пошёл искать людей. По Зоне. — Житкур дунул в сложенные ладони. — Чуйка у него какая-то… Мне говорили, что у тебя исключительная, но ты представь, он там и «Рубика» прошёл, и в тяжёлых местах не киксанул, и по верху Охрёмина прошёл. Без ноги, на доске какой-то подмышкой! Людей-то там нет, окрестности «17-й», маякнуть некому. Ну и уже дополз досюда, уже полумёртвый. Слава богу, я доктора нашего на дежурство вернул.
— В общем, сидим мы там, в Беженске, и ничего не знаем. Что жить в Зоне можно, не знаем, что на вертолёте в Зону летать можно, не знаем. Я год триста километров досюда провешивал. Фенимор верит товарищу капитану, а товарищ капитан даже Вяткину запретил верить Фенимору. Своему агенту, между прочим.
— Ты, Вадим, не пыли, отставить. Не стряслось бы горе у тебя, отказался бы ты вернуться. И правильно сделал бы. Не надо меня сверлить. Я же знаю, что ты меня в смерти девочек своих давно подозревать начал.
— Откуда бы? — спокойно спросил Фенимор. — Откуда бы вам про это знать?
— Это естественно для твоей ситуации. Погибли родные, старый шеф наобещал три короба, как раз вовремя появившись, сразу после беды. Если тебе сразу в башку твою волосатую не пришло, то позже пришло обязательно.
— Что происходит с Зоной сегодня?
— Этого я не знаю. Могу только предполагать.
— Предположите. Вы что-то такое и раньше предсказывали.
— Ну, масштабов я не представлял.
Вернулся Вяткин с чайником, с чашками, мокрый спереди, суровый. Чай он заваривал прямо в большом чайнике. Это просто был его стиль. Фенимор узнал свою красную чашку. Ухватился за неё, как за талисман, и понял, что все это заметили, даже старик. Не говоря ни слова, Вяткин налил ему чайку. С осторожностью.
— Я там облился немного горячим, — объяснил он. — Пришлось снова кипятить. Шеф, я помазал пузо.
— Опять «пудинг» расходуете, доктор! — сказал Житкур.
— «Пудинг»! — сказал Фенимор.
Вяткин позой выразил капитану свой сарказм по поводу его нечаянной и очень детской проговорки. А Фенимору выразил своё уважение по поводу его, Фенимора, прозорливости и способности делать выводы из таковой.
— Вадим, это очень хорошая, но это пока что просто очень продвинутая мазь Вишневского, — сказал капитан. — Я тебе говорил, что потребуются не годы, а десятилетия. Что ты будешь уже старенький, когда срастётся. Я не обнадёживал тебя. Не обещал быстрого чуда, не обещал, что ты им воспользуешься.
— Да, вы меня не обнадёживали. Но «пудинг»! Шеф, вы убивали трекеров, которые доходили до Аэродрома?
— Нет, что ты. Мы же не в шпионском кино, Вадим. — Тут Житкур услышал громкое бульканье наливаемой жидкости из района кресла-качалки и усмехнулся. — Хотя уже очень похоже на кино, на вестерн… С этим пареньком, что тогда провесил Аэродром от Баков, странная история, Вадим. Я изучал. Он будто бы в «Рубика» попал, но и по характеру ран это не «Рубик», а что-то неизвестное, и погиб он действительно в Беженске, при свидетелях. А самый первый дошедший, как его, Мазин? Тоже не я. Я тогда про Аэродром не знал. Я сюда пробивался.
— Как вы тут летаете? Или секрет? Двадцать пять лет подписки и высшая мера?
— Нет, не секрет. Смертельный номер. В Зоне есть пара нейтральных клиньев. Очень глубоких, очень узких. Оба — прямо сюда. С севера один и второй аж из Казахстана. О других… не знаю. Найти их невозможно без моей чуйки. Вертолётик маленький, вёрткий. Научился понемногу. Но номер смертельный, лучше уж пешком. Я редко прилетаю.
— А на машине?
— Можно. Но долго. Речки, овраги. Безопасный нейтральный слой по грунту очень тонкий, колеёй прорезать до гитики можно спокойно. Ух и рожа у тебя, Шарапов, сейчас!
— Что-что? Нейтральный слой по грунту?! Как это?
— Вот именно, — сказал капитан Житкур пренебрежительно, непохоже на себя. — Именно по грунту и именно нейтральный слой. Копнул нейтрал на штык лопаты — и провалился в «могилу» под тобой, или «прокрусту» выпустил. Она, знаешь, как лава из-под грунта выдавливается, и такой лепёшкой поверх растекается.
— Кто? — обалдело спросил Фенимор.
— Повышенная гравитация. Или пониженная, если под тобой «минусовка».
— Вадик, а ты чай-то пей.
— Да не могу я его пить.
— А почему? — огорчился доктор.
— Я давно уже земного ни есть, ни пить не могу. Жру какую-то дикость.
Тут капитан и доктор переглянулись стремительно и одновременно открыли рты. Капитан жестом переадресовал право доктору.
— Укроп завариваешь? Кашицу потом доедаешь? И большие порции соды? И молоко с солью?
Фенимора передёрнуло.
— Только укроп. Молоко с солью?! Да ну вас, Игорь Львович!
— Притом, кипячёное молоко с солью, — сказал Вяткин. — Ну хорошо, а температура у тебя нормальная сейчас сколько? Тридцать девять, плюс-минус?
— Тридцать восемь с половиной. А что?
— Ну что, горец у нас? — спросил негромко Житкур. Вяткин мыл ладони воздухом и лицо у него было хищное, толстая нижняя губа страждуще шевелилась, очки, пострашней, чем у Туранчокса, зверино блестели.
— Но-но-но, доктор! — сказал Фенимор, отстранясь и поставив между собой и доктором чашку.
— Обследовать надо солдата, шеф, — сказал Вяткин. — Прямо тут. Пациент, спокойней, спокойней. Всё будет хорошо.
— Голубчик, — добавил Фенимор в тон. — Шеф!
— Доктор, я, вроде, объявил срочную эвакуацию, — заметил капитан Житкур и позвенел ложечкой. — Для того и прилетел, между прочим.
— Я думаю, можно отложить, — авторитетно сказал доктор. — Ну, включится ваша Матушка обратно, ну что она нам тут сделает? А тут такой случай, и база-то какая у меня тут теперь! Свой личный томограф!
— Единственный в Волгоградской области, между прочим. Но вы, Игорь Львович, расслабьтесь. Эвакуация. Приказ. Ну, такие понятия. Важные. Опасно.
Доктор Вяткин рассердился. Сердясь, он набирал воздуху, сколько мог, и молчал, сколько воздуху хватало.
— Gentlemen, — сказал вдруг старик. — It feels as if a thunderstorm is coming.
— Вот чутьё! — сказал капитан. — Потрясающе. It’s right, Wobenaka, sir, we will go soon.
– “Go”? — переспросил старик. — You promised we would fly, mister “Just captain”.
— And I won’t break my promise, Wobenaka, sir. We will keep talking for another half an hour, then will turn off all the lights here, and will take off.