Пили чай… Расходились за полночь, Вадю забирал к себе ночевать Берг… Так и жили.
В конце января Вадя отозвал Никоненко на кухню и сказал:
– Никон, что-то со мной не то.
– Я вижу, – ответил Никоненко.
Последние недели Вадя часто морщился, тер ладонью лоб и затылок, прилюдно пил баралгин.
– Ты расскажи, – встревоженно говорил Никон и усаживал Вадю на стул. – Ты почему раньше не говорил?
– Думал, как-нибудь рассосется… Но, ты знаешь, все хуже и хуже… Голова кружится… Болит всю дорогу… В глазах стало двоиться…
Никон видел, что Вадя напуган. Так напуган, как только пугаются боли и недомогания всегда очень здоровые люди. Напуган и растерян.
– Вадя, мы завтра во всем разберемся, – сказал Никон и приобнял Худого за плечи.
– Потерпи до завтра. Завтра ко мне приедешь. Знаешь, где Первая Градская? Я сейчас всем позвоню, завтра тебя обследуем. Полечим.
Никон любил Вадю. Он проводил его до метро, а сам вернулся и суетливо поговорил с Гариком Браверманом. Сам он заведовал урологией в Первой Градской, а Бравик был просто велик, все на свете знал. Сам Никон боялся лечить друзей. Пять лет тому назад умерла от лимфогранулематоза жена его младшего брата Ваньки, с тех пор Никон вздрагивал от малейшего насморка любого из своих.
– Ну… Не суетись, – отмахнулся Бравик. – Надо обследовать… Не суетись.
Может, он просто перекурил.
Назавтра Вадя к Никону не приехал – наверное, ему стало получше, он застеснялся, устыдился своих страхов и не поехал. Но через неделю его привез Берг. Накануне у Вади сильно разболелась голова, болела несколько часов подряд все сильнее и сильнее, а потом были судороги. Это случилось дома у Берга. Судороги Вадя не помнил, но напуган был сильнее прежнего.
Невропатолог сказал Никону:
– Очаговая симптоматика… Это может быть все, что угодно.
– Так, ты только время зря не теряй, – сухо сказал Никону Бравик. – Договорись с Новиковым и вези Вадю на Каширку.
Валера Новиков был гематологом. Собственно, онкологом. Он очень скоро все организовал. Вадя послушно ходил за ним с этажа на этаж. Ваде делали исследования, подрагивали стрелки приборов, помигивало, попискивало выползала бумажная лента. Вадю ставили перед экранами в затемненных комнатах, Ваде крепили к голове электроды, водили по животу датчиком, брали кровь.
В шесть часов вечера Валера позвал в свой кабинет Никона с Бравиком и сказал им, что у Вадика опухоль головного мозга. У Никона противно за-дрожали губы, а Бравик зло засопел.
Около восьми Вадя приехал в Крылатское. Свет на горе включили, Вадя увидел еще из машины, сам Берг, наверное, и включил. Вадя расплатился с таксистом, бережно вытащил с заднего сиденья доску и пошел к горе.
Саша Берг к тому времени два года работал тренером-разнорабочим-сторожем на замечательной горке слева от улицы Крылатские Холмы. Справа были эллинги, гребной канал и всем известные горки в Крылатском – "Крыло". А слева – не всем известные. Гора, где работал Саша Берг, была похожа на пианино – крутой короткий склон, затем короткий выкат, затем еще один крутой склон. Два подъемника – слева и справа. Хороший яркий желтый (теплый, а не синюшный) свет. Эту гору так и звали – "Пианино".
Берг сидел на стуле возле трансформаторной будки. Он курил и глядел на свои валенки. Саша Берг вообще был непрезентабелен. Что до инвентаря – это да. Сашин инвентарь в сборе стоил подороже иного автомобиля. А в быту – так, куртка "эскимос", грубой вязки свитер с терскольского базарчика возле Чегета, на горе – валенки.
– Привет, Сань. – Худой снял перчатку и пожал Бергу руку.
– Привет, пойдем на базу. Чаю выпьешь?
– Давай потом. Через часок. Сам-то не покатаешься?
Берг махнул рукой и сказал:
– Накатался по самые уши.
– Учишь детишек? – сурово спросил Худой. – Правильно учишь?
– Ой, правильно, – вздохнул Берг.
– Смотри… – Худой погрозил пальцем. Сашу Берга, доктора биологических наук, в компании звали "гуру" и "Макаренко-Сухомлинский".
Четыре года назад он ушел из Молгенетики и устроился ("Классно ты устроился", – говорили Тёма и Гаривас; непонятно только было, чего больше проглядывало в их "устроился" – иронии или зависти) разнорабочим на небольшой базе олимпийского резерва в Крылатском. Он ухаживал за горой, лопатил снег, ратрачил, включал и выключал свет и подъемник. Еще он обучал детей из окрестных дворов – начальство ему позволяло. Берг был терпелив и добродушен, детей к нему вели охотно, он даже не всех брал в свою группу.
А гуру друзья его называли оттого, что Берг ненавидел спорт в чистом виде, считал горные лыжи высшим, сакральным занятием. Он учил своих ребятишек любить не горнолыжную технику, но горы, скорость, Визбора и все прочие производные.
– Ладно, – сказал Берг. – Переодевайся и катайся. Пойду чай заварю.
– Давай покурим. – Берг протянул Ваде сигареты.
– А Машка здесь не катается? – спросил Худой.
– Она вообще не очень катается, – спокойно сказал Берг. – Последнее время.
Беременная моя Машка.
– Ух ты! – искренне сказал Худой.
– Это у них бывает, – кивнул Берг. – А здесь она не любит кататься. Она любит в горах. И не во всяких горах…
Худой промолчал. Санина Машка была той еще штучкой, это было общеизвестно, предпочитала Куршевель.
– Хорошо тут у тебя, – сказал Худой. – Тихо.
– Всех разогнал, вот и тихо, – сказал Берг.
Под ветром легко шумели деревья, внизу поскрипывал барабан подъемника.
Худой понял, что Берг специально для него, для Худого, постарался сегодня всех спровадить с горы.
– Саш, я, пожалуй, не буду сегодня кататься, – вдруг сказал Худой.
Берг не удивился. Он поднял со снега Вадину доску и ответил:
– Пойдем чай пить.
Накануне вечером Тёма звонил Бергу.
– Что, Тёма? – спросил Берг.
– Да плохо там все, – сказал Тёма.
– Что доктора говорят?
– Они между собой говорят. Никон кидается на всех, психопат. Бравик не лучше.
– Ты с Лерой говорил? Единственный вменяемый человек, – сказал Тёма. – С Никоном разосрались вчера окончательно.
– И что Лера?
– Короче, Вадя тяжело болен. Такая… самая страшная опухоль в голове… Не запомнил названия. Самая страшная. Лечить бесполезно, оперировать бесполезно.
Все бесполезно.
– А Вадя как?
– Черт его разберет… Плохо ему… Страшно.
– Что ты думаешь?
– Слушай, пусть Никон с Бравиком думают. Пусть Сергеев думает… Марта говорит – нужен экстрасенс.
– Где она видела экстрасенсов? Одни жулики. А моя Машка говорит – к психоаналитику.
– Те же яйца, только в профиль.
– Запиши телефон, а? – попросил Берг.
– Ну, диктуй. – Тёма записал телефон.
– Никон вот тоже – "Отправим его в Штутгарт…" Он, Никон, мол, денег даст.
Год тому назад на конгрессе во Франкфурте Никон подружился с роскошным онкологом из Штутгарта.
– Денег он даст… Откуда у него деньги? – вяло сказал Тёма. – И потом, что там такого есть, чего здесь нет? Что здесь Вадя умрет, что в Штутгарте. Уж лучше здесь.
– Что ты панихиду устроил, мать твою?! – разозлился Берг. – Умрет… Сразу – умрет! Может, поживет еще!
– Слушай, Сань, – осторожно сказал Тёма, – Никон, конечно, землю рыть будет, Вадю будут обследовать… Лечить будут. Как они говорят – "умереть не дадим – залечим насмерть"… Но знаешь что я думаю – пусть он в горы едет. Ты не смейся…
– А я и не смеюсь, – сказал Берг.
– Пусть он едет в горы. Пусть он едет в ваши сраные горы. Самое ему там место сейчас. Ты не смейся, Берг… Я только не знаю, как ему сказать…
– Я знаю, как сказать, – терпеливо ответил Берг. – Я скажу.
– И я не знаю, что теперь делать… – Вадя покачал головой, в глазах у него плавала смертная тоска. – Ой, ну погано… Ну страшно… И как поступить – не знаю. Я же не раскис… Ты не думай… Но поступить-то как правильно? Надо, наверное, в больницу лечь… К Валерию Валентиновичу надо лечь. Он звал. Но, знаешь, Саш, мне кажется, что это мимо денег. Я же вижу по Никону.
– Никон не по этим болезням, – глухо сказал Берг.
– Какая разница… Ему же объяснили…
Берг встал, снял с плитки чайник и подлил в Вадину кружку. Вадя осторожно разворачивал пакетик из фольги.
– Тебе забить? – спросил он.
– Забей, – сказал Берг. – Не таскай с собой. Милиционеры тряхнут – вони не оберешься.
– Да, – с чувством сказал Вадя. – Милиционеры – это серьезно. Это проблема.
– Ты как себя чувствуешь?
– Ничего… Чувствую… Сань, я деятельный, ты знаешь. Я не ботва. А сейчас что делать? – Он посмотрел на Берга, как смотрят больные собаки. – Не хочу в больницу. Не верю, Сань.
"И я не верю, – подумал Берг. – И Никон".
– Страшно так, аж знобит… – Вадя помял сигарету, взял у Берга чашку с чаем и скривился. – Надо, наверное, маме сказать.
Вадя уже несколько дней все знал. То ли подслушал, то ли понял сам. Родителям (он жил вместе с ними во Фрязино) он ничего не говорил. Родители у него были простые. Отец – токарь, мама – кассир на автовокзале. Вадя их берег.
А Гарик Браверман приезжал к Никону накануне.
Никон к тому времени вернулся из операционной и сосредоточенно выговаривал ординатору. Тот переминался с ноги на ногу, за версту было видно, что ни черта он Никона не боится.
– Отливай, откапывай… Полтора литра. Лучше два, – нудил Никон. – И кортикостероиды… Понял? Иди.
– Никон, – Гарик тронул Никона за локоть.
– Да? – Никоненко обернулся.
– Привет. Пойдем к тебе.
– Что ты вперся в ботинках?! – зашипел Никон. – Что вы ходите все сюда, как в кабак?!
Но уже подошла постовая сестра, подала Гарику бахилы.
Бравик заведовал этим отделением до Никона, потом ушел в Институт урологии.
Конечно, Бравика помнили и чтили. И, кажется, немного тосковали по твердой руке.
– Не ори, – строго сказал Бравик. – Пойдем к тебе.
Никон махнул рукой и пошел в свой кабинет. Бравик семенил за ним.