– А это закуска вам, – ласково улыбнувшись, сказала соседка. – Это я из дома взяла. Грибочки. Маринованные. Они мне хорошо удаются… А огурцы – Раины. Она тоже из дома взяла. А то мы с Раей слышим – выпивают мужики, а закусить, поди, нечем. Угощайтесь, ребята.
– Спасибо, – растроганно повторил Саша.
– Это вам спасибо, вы меня просто спасли тогда, – хихикнула соседка и ушла.
– Хорошая тетка, – заметил Серега. – Она ткачиха, год стояла в очереди за путевкой. На "Золотые пески" хотела. А ее, бедолагу, в горы услали.
И они с удовольствием схрумкали огурцы и слопали сказочно вкусные белые грибы в маслянистом, прозрачном маринаде.
Вечерами группа собиралась в просторном холле на этаже. Там были большой телевизор на столике, два торшера, несколько кресел и три низких дивана. В углу, под торшером, компания чехов ежевечерне играла в карты. Играли в преферанс, всегда одним и тем же составом – трое седых, загорелых, чопорных, как английские лорды, мужчин.
Наши собирались в холле после девяти, приходил старшой, они с бородачом расставляли шахматные фигуры и много курили. Ткачиха Лена смотрела телевизор, все подряд смотрела, хоть и не понимала ничего – передачи шли на болгарском и немецком. Две семейные пары приходили, пили "Швепс" и показывали друг другу купленные в фойе открытки и салфетки. А Рая – та женщина в пуховом платке – вязала. Она и платок свой, наверное, сама связала. Садилась тихонько в уголок, вытягивала ноги в войлочных сапогах "прощай, молодость" и вязала. Иногда только поднимала глаза поверх очков, когда ткачиха говорила: "Ой, Раюш! Смотри, какое у них носят! Я же тебе говорила, у них опять миди носят…", или: "Раюш! Смотри, он всех шампанским поливает! Он автогонку выиграл, теперь всех поливает, у них так положено, наверное…" Блеклая женщина неопределенного возраста быстро поднимала глаза, улыбалась соседке бесцветными губами – ласково и терпеливо, как улыбаются маленьким детям, – и опять утыкалась в вязанье.
Однажды, на шестой день, один из чехов отвел глаза от столика с записями, положил карты рубашкой кверху, повернулся к ткачихе и недовольно сказал:
– На томто програму е пршлиш годне музика.
– Ой! Извините? – смутилась толстуха. – Я не понимаю по-вашему.
Чех вздернул правую бровь и сказал:
– Могу те попросит выпноут тэлевизор?
– Саш! Сереж! – растерянно позвала Лена. – А что товарищ хочет?
Чех повторил. Размеренно повторил, глядя на Лену. И Саша вдруг подумал, что чех куражится. Ведь он не мог не знать, что толстуха не понимает по-чешски. Он специально так себя ведет, подумал Саша, он издевается над теткой.
– What do you want her to do? – громко спросил Саша.
Чех перевел глаза на Сашу и любезно сказал:
– I would like the fat lady to make the sound of TV not so high, please.
– Товарищ хочет, чтобы вы сделали звук потише, – сказал Саша.
Вроде бы вежливо чех попросил, однако с издевочкой. Ишь ты – "fat lady"…
Ткачиха Лена торопливо встала с дивана, переваливаясь, подошла к телевизору, стала искать рукоятку громкости.
– Ой, ребята, – беспомощно сказала она и просительно поглядела на Сашу. – А как тут потише сделать?
Чех брезгливо поджал губы, резко и шумно встал, подошел к телевизору, что-то нажал – стало тише.
– Руси е дивадло… Веселогра, – вполголоса сказал он своим партнерам.
Саша ничего не понял, но ему не понравилась интонация. Он чуть пригнул голову, поймал взгляд чеха и посмотрел. Так, как его когда-то научил смотреть школьный друг Эдик Шкилев (классный парень, культурист, уличный боец каких поискать, умница), – нехорошо. У них во дворе, на "Войковской", умели так смотреть, когда выясняли меж собой отношения и когда жизнь сводила с "соколовскими" или "динамовскими". Во времена Сашиного отрочества надо было суметь так посмотреть, чтобы от тебя отвалили. А если не отваливали, то надо было сразу бить. Сразу, не раздумывая, бить в рыло или в "солнышко". Так что в этом особенном взгляде были как бы две составляющие – собственно взгляд и все последующее.
И чех скис. Конечно же, Саша не стал бы бить чеха. Господи, ну что за глупости!
Но чех что-то понял. Понял, тварь высокомерная, европеец хренов. Понял и скис.
Вернулся к своему преферансу и больше не возникал. Хоть Саша вскоре опять вернул телевизор на прежнюю громкость – показывали "Оттаван" и "Бони Эм", и Лене, наверное, хотелось послушать по-человечески.
Саша заметил, как она в такт покачивает головой и, мечтательно прищурившись, вслушивается в еле слышную музыку. Саша подошел к телику, сделал погромче и вопросительно посмотрел на чехов. Ни один из них и бровью не повел. Саша сделал еще громче и направился в свой номер. А когда выходил из холла, случайно поймал взгляд "училки" в пуховом платке. Она смотрела на него весело. Весело и одобрительно, ей-богу. Даже странно было, что эта незаметная женщина в дурацких войлочных сапогах так смотрит. Больно умно она смотрела. Как-то не подходил ей такой взгляд. И Саша тогда подумал, что она тоже, вроде Сереги, не так проста, как кажется.
Все шло своим чередом. Саша с наслаждением укатывался до того, что вечерами ноги гудели, как орган, – могуче и низко. Серега освоился на склоне до такой степени, что с товарищем Кралевым заниматься не желал. Он требовал, чтобы его учил Саша.
Серега увлекся катанием не на шутку. Расспрашивал, где можно кататься в Москве, сколько стоит инвентарь, не поздно ли начинать в двадцать три года.
Саша говорил:
– Делай все правильно. Не старайся подражать хорошим лыжникам, не пытайся красиво вилять жопой. Делай все пусть медленно, пусть враскоряку, но правильно.
Быстрота и изящество – это все придет потом. Вот пройди сейчас до того кулуара и сделай пять-шесть правильных поворотов. Помнишь, да? Загружаешь внутренний кант долинной лыжи.
Серега послушно выполнял.
Саша спускался, поднимался на бугеле, нагонял Серегу и говорил:
– Не размахивай руками. Голени – в треугольник. В повороте долинное колено уходит под горное. Давай.
И Серега старался. Упертый он был парень. Из тех, кто, если берется за что-то, не успокоится, пока не научится.
Саша одобрительно говорил:
– Ты поедешь, ты обязательно поедешь. Не в этом сезоне, конечно… Если у тебя запал не пройдет, то следующей зимой ты поедешь. Я в Москве с тобой еще позанимаюсь. Главное – сразу учись все делать правильно.
Саша поднимался на бугеле, видел, как посреди склона Серега старательно учится поворачивать, и с удовлетворением думал, что плохие люди в горные лыжи не влюбляются. На Сашиной памяти, по крайней мере, такого не случалось. Если человек заболел горами, то это стоящий человек.
Группа еще раза два выезжала на экскурсии. Саша зашел к старшому, занес блок "Мальборо" и бутылку виски ("Виктор Иванович, это так, просто. За уважение, так сказать…"), естественно, его от экскурсий освободили. Иваныч даже разрешил им с Серегой самостоятельно съездить в местечко Миловец.
Поехать туда Саше ворчливо посоветовал товарищ Кралев:
– Грамотно катаетесь, да… Надо поехать в Миловец, там хорошие склоны, да. Тут ехать недалеко, на такси вы поедете за получаса…
Еще инструктор рассказывал Саше, как катался, когда учился в Ленинграде:
– Короткие трассы, конечно, да… Но время было хорошее. Я Ленинград запоминаю с добром. И очень всегда красивые девушки в Ленинграде. Я там скучал по горам, а когда возвратился за Болгарию – в Союзе интереснее, хотя много очередей, плохо с продуктами. Мы с друзьями из института катались в Кавголово и Коробицыно.
Однажды вечером, в ресторане номер два, Саша не сдержался. Всем давно уже принесли грейпфрутовый сок и фигурные бутылочки кока-колы, а на столы советской группы все не несли. А Саша не любил есть всухомятку. Он вопросительно смотрел на двух официантов, которые всегда обслуживали их столы, но те Сашу не замечали.
Стояли возле низкой сцены, где по субботам и воскресеньям играл ансамбль из трех гитаристов, аккордеониста и барабанщика (играли, кстати, классно – "АББА", и "Смоуки", и болгарскую народную музыку здорово играли), и вполголоса переговаривались между собой. Саша немного подождал, потом встал, подошел к официантам и веско сказал:
– Чо стоим, ребята? Работы нет? Быстренько – попить принесли, да?
Официанты что-то негромко проворчали, один сказал "аз не разбирам", но сок и кока-колу принесли.
– А чего ты удивляешься? – сказал в номере Серега, когда Саша поделился с ним своими наблюдениями. – Западники платят твердой валютой. Это во-первых. Вовторых, вся здешняя обслуга развращена общением с иностранцами. Западники чаевые дают. Ты видел, чтобы наш человек давал чаевые? И я не видел. Но даже не в этом дело. Они на наших отыгрываются. Этот, которого ты в ресторане одернул, отыгрывается. Инструктор наш заботливый тоже отыгрывается. А у чехов вчера все просто на лицах было написано.
– Да за что отыгрываются-то?
– За все. За Варшавский договор, за шестьдесят восьмой год, за советскую жопу, под которой они живут. Нет, не все, конечно, отыгрываются. Я тут говорил с несколькими болгарами – нормальные люди, хорошо к русским относятся. Они вообщето приветливые. Но некоторые отыгрываются. Датчане им ближе и роднее. А наши вроде как – с суконным рылом в калашный ряд. Наши одеты кое-как, в номерах консервы жрут, на витрины пялятся, как баран на новые ворота. А здешние над этим посмеиваются. Ты не думай, что это просто так – старые лыжи, сок вовремя не принесли… Это они так тонко показывают свое пренебрежение.
– Да уж, тонко, – сказал Саша. – Один рожу воротит, другой сок не несет, третий издевается. Тоньше некуда.
Конечно, не стоит думать, что группу в Боровце окружали исключительно люди недобрые, высокомерные и нерадивые. Болгары Саше нравились. Веселые, открытые люди. Разговорчивые и радушные. Саша все не мог привыкнуть к тому, что когда они говорят "ни", то кивают, а когда говорят "да" – качают головой из стороны в сторону. То есть все у них было наоборот.