[228]. А несколько лет спустя, в 2016‐м, А. Миллер (совместно с Ф. Лукьяновым) утверждал, что «представление о „российском национальном государстве“ как цели развития — вызывает возражения», прежде всего в силу наличия политически мобилизованных этнических групп, считающих себя нациями[229]. Миллер и Лукьянов предлагают принять как данность отказ от выбора между имперским и национальным типом общества. Постулируя «примат национальной идентичности», авторы полагают, что одновременно с этим Россия должна быть империей как вовне (в отношении своей «зоны влияния»), так и внутри[230].
Эта позиция концептуальной неопределенности опирается на некоторые теоретические основания. Так, в последнее время в политической и исторической науке начал утверждаться релятивистский подход, постулирующий «гибридность» социальной реальности[231]. В рамках этой концепции «нация» и «империя» — не более чем идеальные типы, полюса плюралистичной и гетерогенной реальности. Иными словами, наций, как и империй, per se не существует, а есть только оттенки «национального» и «имперского», которые смешиваются в каждом конкретном обществе и регионе в данный исторический период.
Признание сложности современной реальности, переплетения в ней разных исторических пластов и функциональных элементов во многом справедливы: как и в природе, в обществе преобладают смешанные или гибридные явления. Но человечество давно научилось делать выбор и выделять в этой растущей сложности доминирующие тенденции, изучая соотношения признаков, а с развитием социологии политическая практика при выборе преобладающих тенденций может опереться, например, на сравнительные социологические исследования, такие как сравнения 43 стран Европы по методике Р. Инглхарта. Оно показало, что во всех этих странах представлены разные социально-ценностные классы, включая два противоположных: «инициативная автономия» (преобладание ценностей индивидуализма и инициативы) и «властная иерархия» (доминирование ценностей послушания, патернализма). Только соотношение этих классов разное. В Северной Европе доминирует первый из названных классов (доля его представителей колеблется от 55 % в Финляндии до 74 % в Швеции), а в государствах на территории бывшего СССР — второй (от 50 % в России до 81 % в Азербайджане)[232]. В Северной Европе к тому же зафиксирована наивысшая для континента, да и для всего мира, готовность граждан к самоорганизации и их включенность в институты гражданского общества, а в странах постсоветского мира самые низкие показатели гражданской активности и гражданских ценностей. Все это дает основания утверждать, что страны Северной Европы сегодня — это наиболее яркие примеры гражданских наций, где доминирует гражданская культура (civic culture), а республики, входившие в СНГ, демонстрируют преобладание подданнической культуры, характерной для (пост)имперских, «вертикальных» обществ.
Энтони Смит убедительно показывает преимущества изучения проблем нации и национализма в сравнительной перспективе, в рамках теории модернизации, которая позволяет соотнести развитие нации с логикой развития других исторических явлений и дает возможность объяснения и прогнозирования многих важных социально-политических явлений[233]. Эту же логику модернизации развивал Р. Бендикс, показав, как постепенно возникает, при переходе от государств имперского типа к государствам-нациям, триада основных признаков современности: «светская власть, правление от имени народа и эгалитарная этика»[234]. С позиций анализа модернизации размышлял о гражданской нации и Александр Мотыль. Он, показывая негативные следствия задержки перехода от империи к нации, пришел к выводу, что основным препятствием на этом пути и к демократическому развитию России «выступают не дурные политики, принимающие глупые решения, а институциональное бремя имперского и тоталитарного прошлого»[235]. Подобный вывод разделяют многие исследователи, да и новый подъем интереса к концепции «империи» в конце 1990‐х — начале 2000‐х годов во многом был связан с поиском объяснений причин, затрудняющих политическую модернизацию в сообществах, которым пока не удается вырваться из тисков «догоняющего развития»[236].
Мы тоже попытались дать свое объяснение задержек в политической модернизации России и предложили в этих целях концепцию «имперского синдрома»[237]. Сразу же отметим, что «имперский синдром» — это политологическая метафора, взятая из медицины и напоминающая «фантомные боли». Россия по своим формальным политико-юридическим признакам уже не империя, а федеративная республика. Конституция Российской Федерации 1993 года закрепляет принцип народного суверенитета, провозглашая «многонациональный народ» единственным сувереном («источником власти») в стране, и наделяет народ комплексом прав демократического волеизъявления. Однако, как писал Салтыков-Щедрин, «строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения», и это утверждение актуально для нынешней России. Ее реальные условия существенно отличаются от декларируемых в законах, в том числе и в основном законе Конституции, поэтому за пределами конституционного поля протекает немалая часть той жизни россиян, в которой сохраняются и возрождаются реликты имперского прошлого. Вначале мы кратко охарактеризуем три основных элемента этого «синдрома».
1. «Имперское тело». Ареалы компактного расселения этнических сообществ, в прошлом колонизированных в ходе имперских завоеваний или добровольно присоединившихся к России, но до сих пор слабо интегрированных в единое социокультурное сообщество страны. В массовом сознании сохраняется дихотомическое противопоставление: «мы и Россия». В Дагестане популярна шуточная поговорка: «Мы в Россию добровольно не вступали и добровольно не уйдем». Народы, как в империи, связаны между собой главным образом через подчинение единой верховной власти. Такое подчинение характеризует второй элемент «имперского синдрома».
2. «Имперский порядок». Это политический режим, направленный на сохранение имперского тела посредством иерархического соподчинения территориальных обществ и концентрации полномочий в руках центральной власти. Она же произвольно устанавливает и изменяет политические правила.
3. «Имперское сознание». Комплекс проявлений «вертикального сознания» — подданнического по отношению к власти и презрительно-патерналистского по отношению к сообществам, рассматриваемым как нижестоящие в социальной иерархии. Имперское сознание — это прежде всего «культ государства» и возвеличивание его правителей, а также имперские амбиции самой большой (протяженной) страны мира.
Теперь попытаемся дать более развернутую характеристику каждого из названных элементов и определить связи между ними. «Имперский порядок» отражает основную политическую сущность империи. Как отмечает Д. Ливен,
империя по определению является антиподом демократии, народного суверенитета и национального самоопределения. Власть над многими народами без их на то согласия — вот что отличало все великие империи прошлого и что предполагает все разумные определения этого понятия[238].
Подобным образом трактует империю и М. Бейссингер, определяя ее как «нелегитимное отношение контроля со стороны одного политического сообщества над другим или другими»[239]. Е. Гайдар также считал важнейшим свойством имперского государства его политический режим, а именно то, что в нем «imperium — власть доминировала в организации ежедневной жизни»[240]. Формула «власть без согласия народов» не обязательно означает, что эта власть основана исключительно на насилии, а лишь показывает, что воля граждан и их ассоциаций, например этнотерриториальных сообществ, не имеет значения для функционирования имперского порядка. Его сохранение серьезно мешает формированию политической нации, поскольку лишает общество политической субъектности, оно лишь объект управления или ресурс — трудовой, военный или электоральный (ресурс поддержки власти).
Другой важный элемент имперского синдрома — «имперское тело». Именно этот аспект отражен в дефиниции А. Мотыля:
Под империей я понимаю иерархически организованную политическую систему, которую можно уподобить колесу — колесу без обода. Внутри этой системы элита ядра и созданное ею государство доминируют над периферийными элитами и обществами[241].
Это определение, на наш взгляд, не противоречит приведенным ранее; оно характеризует пространственную проекцию империи, т. е. территорию, рассеченную не только рубцами колониальных завоеваний, но и разнообразными вертикальными барьерами, препятствующими политической интеграции общества. Если говорить о периоде Российской империи, то почти до конца правления Романовых основная часть населения, крестьянство, была и социально, и территориально отгорожена от верхних слоев общества. «Крестьяне обычно жили собственной жизнью, а в системе властных отношений место центрального правительства занимали местные помещики, а чаще — их управляющие»[242]. Разумеется, еще более отгороженной была жизнь населения в национальных окраинах империи.
«В ситуации сохранения иерархии, различий и дистанции между элитой и огромным большинством населения, — пишет Р. Суни, — было невозможно создать горизонтальные связи национального родства, которые идеально подходят для установления гражданских отношений в форме нации»