[397]. К тому же и несменяемость власти в республике примерно такая же, как в советские времена.
Весьма однобоко оценивают историю советского государственного управления в национальных республиках и некоторые российские эксперты, также сводящие эту проблематику к советскому империализму. Например, петербургский этнолог Зинаида Сикевич, оценивая кадровые решения М. С. Горбачева, пишет:
Уже в декабре 1986 г. замена казаха Кунаева на посту первого секретаря ЦК компартии Казахстана на русского Колбина вывела на улицы местных студентов с антирусскими лозунгами. Этим непродуманным назначением Горбачев поступил вопреки неписаной норме советской системы, когда республиканскую парторганизацию мог возглавлять только представитель титульного народа[398].
Эта оценка крайне неточна во многих отношениях, прежде всего фактографически, поскольку в Советском Казахстане не было традиции назначать казаха в качестве главы республиканской компартии и до Кунаева, в послевоенное время, этот пост занимали преимущественно не казахи, среди них: Пономаренко, Борков, Брежнев, Яковлев и Беляев. Но еще важнее другое — критики этого конкретного кадрового решения Горбачева не упоминают о вынужденном и экстренном характере замены Кунаева, который был снят с должности за выявленные многочисленные злоупотребления властью. Острая необходимость борьбы с коррупцией и, шире, с кланово-патримониальной системой власти, сложившейся в Средней Азии и Казахстане, вынудили вначале Андропова, а затем и Горбачева идти на непопулярные меры по срочному обновлению республиканских кадров управленцами, не связанными с кланово-коррупционной системой, сложившейся за десятилетия правления среднеазиатских лидеров (Рашидова, Кунаева, Усубалиева и др.).
Наконец, стоит подумать и о том, была ли демонстрация против назначения Колбина стихийной и народной. В Казахстане самодеятельные демонстрации в советское время были крайней редкостью — их пресекали в зародыше, а если милиция разрешала скопление людей в центре города, то чаще всего это кому-то в верхах было нужно. В 1986 году клан Кунаева по понятным причинам был решительно недоволен смещением своего патриарха и подтолкнул демонстрации не столько против Колбина, сколько в защиту прежнего правителя. А, например, в июле 1979 года якобы «народная демонстрация протеста» в Целинограде сорвала создание в Казахстане немецкой автономии. Эта демонстрация национальных чувств нужна была Кунаеву, который иным способом не мог противиться решению, принятому в Политбюро ЦК КПСС[399].
В целом в Среднеазиатском регионе позднесоветского периода национальная окраска чаще всего искусственно придавалась демонстрациям, умело и скрытно организованным властями. Такого рода манипулируемую активность в интересах правящих кланов мы назвали «бюрократическим национализмом», который имел мало общего с реальным, низовым самодеятельным национализмом, почти всегда нелегальным и в той или иной мере вступавшим в противоречие с властью, в том числе и с республиканской. Такой низовой, подпольный национализм чаще всего переплетался с диссидентским движением.
В 1988 году председатель КГБ СССР В. М. Чебриков подготовил по поручению генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева справку о массовых беспорядках за 1957–1988 годы[400]. Эта справка дает представление об одном из важнейших, но пока мало осознанных даже среди обществоведов различий между советскими эпохами: оттепели, с одной стороны, и «стабильности» — с другой. Меморандум Чебрикова показывает, что за семь последних лет правления Хрущева (1957–1964) КГБ зафиксировал 11 массовых беспорядков с числом участников более 300 человек, а за 20 лет правления Брежнева, Андропова и Черненко (1964–1984) — лишь 9 беспорядков того же масштаба. Кроме того, если в годы Хрущева в 8 из 11 случаев при подавлении беспорядков использовались армейские силы и применялось оружие, то в последующий период до перестройки — только в трех случаях. Количество убитых и раненых в ходе подавления беспорядков также снизилось с 264 человек при Хрущеве до 71 — во времена Брежнева и его преемников до перестройки[401].
Казалось бы, этот документ подтверждает представление об эпохе «развитого социализма» как о времени социальной стабильности, наступившей вслед за социальным хаосом в эпоху оттепели. Однако такая оценка перестает казаться столь уж очевидной при сопоставлении разных форм протестной активности населения СССР. В брежневскую эпоху уменьшилось число открытых публичных выступлений и столкновений жителей СССР между собой и с силами правопорядка, но одновременно значительно возросло количество подпольных националистических организаций, добивавшихся выхода из Советского Союза.
В «стабильные» 1960‐е годы в когорту территорий с разветвленным националистическим подпольем помимо Балтии и Западной Украины вошли еще несколько республик.
В Грузии «протестный сталинизм» как основная форма инакомыслия в это время стал вытесняться политическим антисоветским национализмом, а в качестве объединяющих символов диссидентства использовался уже не Сталин, а фигуры давних исторических национальных героев, грузинских царей, великих писателей, лидеров первой Грузинской республики 1918–1921 годов или религиозные символы, например Тетри Гиорги («Белый Георгий Победоносец»)[402]. В 1960–1970‐х годах зарождаются подпольные националистические кружки, в которых сформировались такие лидеры национал-диссидентства, как Звиад Гамсахурдия и Мераб Костава[403].
В эту же эпоху политический национализм стал знаменем оппозиции и в Армении. В 1965 году в мире отмечали трагическую дату — 50-летие геноцида армян в Османской империи, что само по себе стимулировало взлет армянской этнополитической активности. В 1966‐м была создана нелегальная Национальная объединенная партия (НОП), в программе которой главной была идея независимости Армении от Советского Союза[404].
На Кавказе этнический национализм у одних народов подталкивал к национализму и другие этнические группы в силу этнической «чересполосицы», интенсивных взаимных контактов и политической взаимозависимости. Оживление грузинского национализма всколыхнуло этническую антигрузинскую мобилизацию в автономиях этой советской республики — в Абхазии и Южной Осетии. Здесь местные движения не призывали к независимости, а добивались административного переподчинения автономий, их перехода из Грузии в состав РСФСР[405]. Разумеется, ориентация абхазского национализма не поддерживалась партийными властями Грузии, а вслед за ними и ЦК КПСС.
Очевидно, что если уж диссидентский национализм появился в Грузии и в Армении, то он не мог не появиться и в Азербайджане. Так и случилось — в 1970‐х годах и в Азербайджане появился диссидентский, антисоветский национализм, ставящий своей целью восстановление государственной независимости республики, подавленной советской властью в 1920 году. Подъем такого национализма связан прежде всего с именем Абульфаза Эльчибея (настоящая фамилия Алиев), который в 1973 году организовал первую в АзССР националистическую организацию «Свобода», а уже через два года был за эту деятельность арестован сотрудниками КГБ[406]. У диссидентских групп трех республик Южного Кавказа был общий повод говорить о восстановлении независимости государств, существовавших здесь в 1918–1921 годах. Схожесть Азербайджана, Армении и Грузии проявилась и в первые годы их постсоветской истории, ведь в каждой из этих республик лидеры национальных движений (Эльчибей, Гамсахурдия и Тер-Петросян) пришли к власти, стали президентами своих стран, хотя надолго эту власть удержать не смогли.
Перечисляя причины подъема «советских национализмов» в союзных республиках, историк Н. Митрохин пишет:
Наиболее очевидной причиной была имперская политика союзного центра, принятие многих решений в Москве, хотя декларативно эти права предоставлялись руководству «союзных» и «автономных» республик[407].
Эта точка зрения не оригинальна, в той или иной форме она часто повторяется в оценке причин подъема национализма в СССР, который так или иначе связывают с жестким имперским характером национальной политики[408]. Мы же считаем эту гипотезу ограниченно верной. Эта гипотеза не учитывает то обстоятельство, что национализм зачастую проявлялся и развивался вовсе не в ответ на имперское давление, а, напротив, в районах с наиболее благоприятными условиями для политического развития — как, например, украинский национализм сформировался в западных районах Украины. Можно привести и пример от обратного. В советское время больше других от имперского самовластия пострадал Казахстан. Здесь был наивысший уровень голода в 1930‐х годах (казахи потеряли за 1931–1933 годы «от голода и связанных с ним эпидемий, а также постоянно высокого уровня естественной смертности 2 млн 200 тыс. человек, т. е. около 49 % всего своего состава»[409]). Границы именно этой республики чаще, чем любой другой, перекрывались по решению Кремля без согласования с местными властями. Тем не менее все это не привело к заметным проявлениям национализма в Казахстане. Гипотеза о росте национализма как прямого ответа на навязывание имп