[416]. Русскому языку фактически присваивался статус общенародного советского языка. Однако такой подход вызвал сильнейшее недовольство в ряде республик, особенно в Грузии. В действовавшей на тот момент Конституции этой республики от 1937 года (ст. 156) было записано: «Государственным языком Грузинской ССР является грузинский язык»[417]. Мало кто ожидал, что несогласие с отсутствием в новой республиканской Конституции нормы о государственном языке республики породит небывалые по массовости протесты. 14 апреля 1978 года только в Тбилиси на демонстрацию, которая уже тогда называлась «протестом против русификации Грузии», вышло около 100 тысяч человек. Кремль, опасаясь применения оружия против столь массовых демонстраций, пошел на уступки. К вечеру того же дня первый секретарь ЦК КП Грузии Эдуард Шеварднадзе, довольный таким развитием событий, вышел к демонстрантам и зачитал новый вариант Конституции Грузинской ССР, в которой восстанавливалась норма о грузинском языке как государственном в республике[418]. Разумеется, аналогичные статьи о государственном языке тотчас появились и у соседей: в Конституциях Азербайджанской и Армянской ССР, а также в основном законе Абхазской АССР.
В республиках Балтии вопрос о защите национальных языков встал еще в конце 1950‐х годов в связи с массовым притоком сюда новых жителей и иноязычной рабочей силы. В марте 1959 года Рижский горком партии принял решение, обязывающее всех нелатышей изучить латышский язык; не усвоивших его в течение двух лет предлагалось освобождать от работы, а неработающих — выдворять из республики. Через месяц это решение было поддержано ЦК КП Латвии, а вскоре аналогичные решения принял ЦК КП Эстонии. Однако эти инициативы были на корню подавлены Кремлем, а партийные лидеры, инициировавшие или поддержавшие их, были сняты со своих постов[419]. К моменту принятия республиканских конституций 1978 года ни один партийный руководитель в Балтийских республиках уже не осмеливался поднимать вопрос не только о государственном языке республик, но даже о простой необходимости изучения национальных языков на данной территории. Что касается национальных движений в Балтийских республиках, то они отказывались от обсуждения советских Конституций, считая их заведомо нелегитимными. Националисты Эстонии, Латвии и Литвы в то время добивались публикации секретных протоколов к пакту Молотова — Риббентропа как свидетельства изначальной незаконности самого факта включения этих республик в состав СССР[420]. Впрочем, эти инициативы не вызывали значительной протестной активности представителей титульных национальностей в 1978 году. Вряд ли этому можно удивляться после массовых депортаций 1940‐х и 1950‐х годов. Однако спустя всего лишь десятилетие, в 1987–1988 годах, ситуация кардинально изменилась: в сознательную жизнь и в политику пришло новое «непоротое поколение», и республики Балтии выступили пионерами «парада суверенитетов» в СССР. Первым требованием Народных фронтов, возникших тогда в регионе, была защита национальных языков и возрождения наций, выступавшая мощным средством политической мобилизации масс.
Итак, практика государственного управления брежневской эпохи хоть и не явилась непосредственной причиной распада Советского Союза, но стала катализатором накопления следующих дезинтеграционных факторов: а) «обособления» республиканских элит от центра; б) «олигархизации» властных элит — формирования патримониальных сообществ бюрократии, монополизирующей власть в союзе с теневым бизнесом; в) формирования национал-диссидентского движения во многих республиках, сумевшего предложить альтернативный дискурс слабеющей советской, коммунистической идеологии — дискурс «национального возрождения» в независимых государствах.
После распада СССР лишь в немногих бывших союзных республиках к власти пришли силы, которые в советское время могли квалифицироваться как национал-диссиденты, и только в республиках Балтии они и их наследники сумели в последующее тридцатилетие удержать власть демократическим путем. Во всех прочих республиках бывшего Союза основным бенефициаром распада Советского Союза и обретенной республиками независимости стала бывшая советско-коммунистическая бюрократия, которая как раз в годы застоя получила беспрецедентные возможности приватизации своих республиканских «уделов». На мой взгляд, и в республиках нынешней Российской Федерации сохраняется возможность повторения советского сценария приватизации региональными элитами власти и значительной части общественных благ, пока не развились эффективные преграды для такого сценария в виде реальной ответственности элит перед обществом и общественного контроля над бюрократией. Сохраняется в нынешней России, по крайней мере в ряде ее республик, и вероятность роста национал-диссидентских групп.
Уроки повторяющихся циклов смены исторических эпох «реформ» и «контрреформ» все еще слабо осмыслены, хотя такая смена проявилась и в постсоветское время. В российском общественном мнении 1990‐е годы воспринимаются преимущественно как эпоха дезорганизующих перемен («хаос 90‐х»), а 2000‐е, напротив, предстают как эпоха стабилизации государственного управления, восстановления вертикали власти и единства страны.
Разумеется, современная «эпоха стабильности» во многом отличается от брежневской, но есть между ними и некоторое сущностное сходство. Например, в сфере национальной политики в обоих случаях проявлялось:
— тяготение государственного управления к форсированной и во многом показной национально-государственной интеграции общества, проявившееся в государственных идеологемах, как в концепции «советский народ — новая историческая общность», представленной в Конституции 1977 года, так и в современной идее «единой российской нации», запечатленной в «Стратегии государственной национальной политики до 2025 года». Первая идея не соответствовала преобладающей идентификации титульных групп в национальных республиках СССР, ставших вскоре независимыми государствами; вторая — плохо приживается в тех республиках Российской Федерации, в которых преобладает не общегражданская, а регионально-этническая идентичность[421];
— ориентация управленцев в такой форсированной интеграции в основном на дискурсивные практики. Обе концепции («советский народ» и «российская нация») отражают не столько реальные усилия государства по развитию горизонтальных гражданских связей между индивидами и этническими группами, сколько информационно-символические практики, имитирующие в декларациях несуществующее единство и маскирующее межгрупповые противоречия;
— использование преимущественно запретительно-ограничительных инструментов для форсирования национально-государственного единства. В нынешние времена центральная (федеральная) власть не предпринимает открытых попыток отменить норму о «государственном языке республик» в республиканских Конституциях, но принимает решение о необязательном (сугубо добровольном) изучении таких языков. Президент России 20 июля 2017 года поручил Генпрокуратуре проверить добровольность изучения республиканских государственных языков[422], хотя соответствующие поправки в закон об образовании (ст. 14 «Язык образования») были внесены лишь в июле 2021 года[423].
Трудно понять, как может функционировать язык в качестве «государственного», если граждане не обучены его использовать и не владеют им. Вот русский язык как государственный является обязательным для изучения, что абсолютно логично. В далекие 1950‐е годы даже советские партийные лидеры, назначенные Кремлем руководить Балтийскими республиками, понимали, что если не требовать от русскоязычного населения овладения языком титульных национальностей, то такие языки станут проигрывать конкуренцию русскому, а у местных жителей будет нарастать недовольство русификацией. Вот и решение президента Путина о государственных языках республик вызвало протесты среди этнических элит. Правда, недовольство проявилось не во всех республиках Федерации, да и там, где оно стало заметным (республики Татарстан, Башкортостан, Коми и Чувашия), это недовольство не породило массовых волнений и уж тем более не создало угрозы целостности страны. Вместе с тем стоит напомнить еще один исторический урок советского государственного управления, который преподали республики Балтии. Нарастание протестной активности местных национальных групп за время между 1978 и 1987 годами подтвердило давнюю историческую закономерность — национальные обиды, как правило, не забываются, они могут быть отложены в массовом сознании на десятки лет, а затем, в периоды системных кризисов, вновь оживляются усилиями национальных элит. Эксплуатация национальных обид обычно проявляется во времена, наихудшие для сохранения целостности страны и наилучшие для проявления национал-сепаратизма.
10. Постсоветская Россия: «парад суверенитетов» и федеративные соглашения (1990–1994)
В предыдущих разделах, анализируя соотношение только двух факторов дезинтеграции Советского Союза — сугубо этнополитического фактора (активность национальных движений) и слабо связанного с этнической мобилизацией фактора бюрократического суверенитизма, понимаемого прежде всего как желание республиканских элит освободиться от контроля со стороны Кремля. Время перестройки (1987–1991) добавило новые составляющие в комплекс факторов дезинтеграции. Прежде всего, впервые проявился дух «гласности» и свободы самовыражения, «миллионы граждан СССР осознали, что могут выражать свое собственное мнение и даже несогласие с властью»