В некотором роде практика самоповреждения подростков также может быть понята как попытка «познакомиться с самим собой». Но подросток делает это в одиночестве, в то время как зачастую кажущаяся жестокой практика инициации является социально приемлемой и общедоступной и символически дает подросткам безопасную идентификацию как члена их группы, так что они не остаются наедине с проблемами идентичности. Напротив, патологическое поведение в отношении тела в нашей культуре — это одинокая попытка создать своего рода псевдоидентичность в состояниях неизбежной дезинтеграции, т. е. неизбежного психотического распада, особенно в подростковом возрасте. Нонконформистская, мятежная форма изменения тела, еще не патологическая и временная, встречается в группах (тут можно вспомнить некоторые прически, татуировки, пирсинг) и обеспечивает своего рода переходную идентичность для подростка. По мере того как личность развивается, эти знаки теряют функцию и смысл.
Мы уже наблюдали важность волос в нашей культуре. В рамках обрядов перехода их отсечение символизирует отделение от предыдущего состояния. Как отрезание волос означает сепарацию, так сами волосы означают связь: можно подумать о пряди волос, которую невесты отрезали для мужчин, уходящих на войну. Сохранение волос малыша, как и его молочных зубов, должно предполагать отделение его от младшего возраста, так же как «дикари» сохраняют пуповину и крайнюю плоть. Ведь каждый шаг ребенка на пути сепарации — это шаг родителей на пути к концу их жизни. В этом контексте мне было очень интересно, что шаг взросления может потребовать ритуального согласия родителей.
Однако среди масаи в Кении мальчика или девочку нельзя обрезать, пока его отец не завершит церемонию «перехода забора», выражая признание своего нового статуса «старика», ведь отныне его будут называть «отец… (имя ребенка)» (van Gennep, 1909, S. 87).
Параллель с современным нанесением самоповреждений можно обнаружить в самобичевании в конце Средних веков (ср.: Favazza, 1996, S. 38 и далее). Группы людей, ощущающих себя избранными, вводят себя в трансоподобное состояние, в котором они, распевая песни, бичуют себя кнута ми, снабженными маленькими ножами или крючками. Они идут через города, часто каются при этом в своих грехах. Народ их славит, потому что считается, что они предотвратят эпидемии и другие бедствия. Самобичевание было не индивидуальной патологической симптоматикой, но групповым феноменом, в котором нарциссические механизмы выделяли группу и ее вождя из массы населения. Но что означает Средневековье? Даже сегодня шииты публично бичуют себя на фестивале Ашура, вспоминая смерть внука Мухаммада Хусейна, который был убит суннитами в 680 году в битве при Кербеле (Süddeutsche Zeitung, 30 октября 2007). Самобичевание, по-видимому, выражает скорбь, это воспроизведение в собственном теле «национальной травмы», которая символически инсценируется и одновременно преодолевается.
Татуировки и пирсинг
Мужчины чаще набивают татуировки, женщины с большей вероятностью делают пирсинг (Brähler, 2009).
Мужчина, 46 лет, отдаст свое тело в качестве рекламной площадки (татуировки) на всю жизнь по всему миру. Отправляйте сообщения (объявление в Süddeutsche Zeitung, 15–16 июля 2006).
Как мы видим, с помощью татуировки свое тело можно сделать инструментом коммуникации.
Линдси Лохан, 19 лет, актриса, пытается облегчить свою астму с помощью татуировки. Поэтому у нее на запястье написано breathe («дыши»), как она рассказала журналу InStyle. «Даже когда я расстроена или сержусь на кого-то, я смотрю на нее и думаю: сделай глубокий вдох! Кроме того, мне нравится показывать татуировку моим друзьям, когда они нервничают» (Süddeutsche Zeitung, 27–28 мая 2006).
Пенсионерка Мэри Волфорд, 80 лет, набила у себя на груди татуировку-завещание «Не оживлять». «Люди могут легко счесть меня сумасшедшей», — сказала пожилая жительница штата Айова, США. <…> «Нужно идти в ногу со временем», — добавила изобретательная дама. Однако врачи и юристы сомневаются, что такая татуировка будет юридически обязательным препятствием для врачей в отделении неотложной помощи (Süddeutsche Zeitung, 20–21 мая 2006).
Увлеченная поклонница музыки Гленн Гулдс набила на животе ноты центрального мотива своего любимого струнного квартета.
Изменения тела, такие как татуировка и пирсинг, а также некоторые прически маркируют принадлежность к определенным группам. Сегодня нанесение букв, изображений и символов на кожу больше не ограничивается такими группами, как моряки и другие кочевники или заключенные (Stirn, 2002). Такая мода появилась уже в XIX веке. Татуировки всегда были либо культурно необходимы или приемлемы, либо осуждались (Ruhs, 1998). Привлекательность татуировки среди современных подростков, по-видимому, определяется необходимостью демаркации даже после смутного самоопределения, при котором речь иногда идет только о принадлежности к определенной группе. Среди молодежи больше нет существенных различий между юношами и девушками, среди людей старше 40 гораздо больше мужчин с татуировками (Brähler, 2009). Такие ассоциации, как агрессивность и антисоциальность (Favazza, 1996, S. 153), уже необязательно возникают: многие молодые люди сегодня находят татуировки выражением нежного, почти поэтичного или эзотерического самоопределения. И можно задаться вопросом, насколько ясно подросток понимает, что, запечатлев на видимой части тела свое ощущение жизни в настоящий момент, он сделал что-то почти необратимое, что останется с ним навсегда.
У «примитивных народов» татуировки обозначают сохраняющиеся навсегда знаки принадлежности к полу и группе, в противоположность разрисовыванию или ношению масок и переодеванию: последние варианты обратимы и всегда могут быть модифицированы при различных ритуалах инициации (van Gennep, 1909, S. 78). В этом отношении некоторые родители сегодня хотят, чтобы их ребенок-подросток выбрал себе менее долговременный символ связи с какой-то идеей или группой, например, прическу (хотя выступают агрессивно и против этого, так как прически являются символом мятежа и агрессивной сепарации) или окрашивание. Пирсинг тоже обратим, и мы уже привыкли видеть более или менее бросающиеся в глаза кольца и другие металлические детали на лицах подростков. Все началось с протестного движения панков (Stirn, 2002), которые начинали с безопасных английских булавок, прокалывая ими кожу, и эти модифицирующие тело действия чаще всего имеют безобидный характер. Это соответствует привычке, ставшей уже совершенно незаметной, прокалывать дырки в мочках ушей, чтобы украсить их драгоценностями. Но границы бунтарского протеста против мира взрослых непостоянны, так же как и границы деструктивных самоповреждений. Например, можно вспомнить о таких проблемных участках тела, как гениталии и пупок. В Германии 0,5 мужчин и 0,4 женщин носят пирсинг в области гениталий.
Прежде всего молодые женщины (14–34 года) имеют татуировки и пирсинг: 12,2 из 14–24-летних и 12,3 из 25–34-летних носят эти ювелирные изделия тела, по сравнению с 5,5 и 6 мужчин соответственно. У очень молодых женщин (14–24 лет) значительно больше модификаций такого типа: у 45,8 есть татуировка и/или пирсинг, по сравнению с 23,5 мужчин этой возрастной группы (Brähler, 2009). «Косметическая хирургия»
22-летняя актриса Скарлетт Йоханссон считает пластические операции нормальными. «Я не хочу быть старой ведьмой», — рассказала она Daily Mirror. «Если вы довольны собой, это сексуально, но если нет, сделайте с этим что-нибудь», — сказала она. Уже сегодня я делаю все, чтобы соответствовать идеалу красоты. «У меня невероятно большая коллекция макияжа. Это совершенно вышло из-под контроля», — сказала она (Süddeutsche Zeitung, 27 марта 2007).
Жюли Дельпи: «Для меня ботокс — это беспокойный, невротический, почти безумный способ борьбы со стареющим телом. Мне нравится становиться старше!» (Süddeutsche Zeitung, 25 июня 2009).
Доктор Манг: «Я не хочу менять 60-летнего, но заставляю его выглядеть снова на 40. Речь идет об омолаживании, а не об изменении типа» (Leader: журнал для предпринимателей, август 2009, S. 13).
Дисморфофобия, т. е. страх того, что тело или его части уродливы, автоматически приводит наше общество, по аналогии с медицинской моделью мышления, к вопросу «Что я могу сделать?». Реалистично поставленный вопрос звучал бы следующим образом: «Что со мной случилось? Кто я или к чему пришел, раз я проецирую свои экзистенциальные страхи на свое тело и думаю, что оно уродливо, хотя все окружающие считают, что оно в полном порядке?» Этого вопроса избегают, жизненные проблемы отрицаются, а дефект видится в теле, и там же он и должен быть исправлен. (Многие транссексуалы также уверены, что операция наконец придаст им правильную гендерную идентичность.) И тот, кто подвергает себя операциям, наверняка найдет врача, который вступит с ним в тайное нарциссическое соглашение и который находит удовлетворение в том, чтобы быть полубогом, создающим новые человеческие тела. Само собой, существуют и объективные показания для пластических хирургических мероприятий, которые, однако, численно незначительны, и я имею в виду не их. Некоторые корректировки тела также полезны, особенно если они служат для оптимизации функций соответствующей части тела. Сегодня никто не сможет возражать против коррекции положения зубов у детей, подростков и даже взрослых, даже если тут граница с чисто косметической коррекцией очень подвижна. Также трудно различить, в какой степени мотивация для исправления тела основана на свободной воле, социальном давлении (моде) или патологическом увлечении телом. Итак, речь идет о том, где заканчивается право на собственное тело, насколько вы можете «делать с ним все что хотите». На самом деле при косметических вмешательствах речь идет о самоповреждении с помощью врача в качестве соучастника. Динамика тут такая же, как и при тайном самоповреждении: втихомолку «создается» болезнь, так называемый синдром Мюнхгаузена. Когда большая часть населения западной страны, такой как США, подвергает себя косметическим хирургическим вмешательствам, то говорить стоит не о дисморфофобии, а, скорее, о коллективной иллюзии осуществимости всего, что стало само собой разумеющейся нормой. В наше время случается, что родители дарят своей дочери на окончание колледжа операцию по увеличению или уменьшению груди. В телепрограмме на эту тему (Arte, 2001) такие родители рационально говорят: «Но она настолько этого хотела, и мы, как родители, придаем значение тому, чтобы наш ребенок мог свободно принимать решения…» — «Свободно принимать решения»? Вряд ли. В этой передаче съемочная группа сопровождает стройную, пропорционального телосложения 18-летнюю девушку на пути к хирургу-косметологу, который с непередаваемым самодовольством подтверждает необходимость увеличения груди и обещает идеальный результат. Очнувшись от наркоза и только открыв глаза, девушка спрашивает хирурга, все ли прошло хорошо, и он с гордостью отвечает: «Yes, now you have a real B-cup!», — т. е. теперь у нее настоящий второй размер груди.