— И как вы сделаете это, Ольга? — спрашивает он. — Там работали мои люди. Медицинский персонал прогоняли через детектор лжи. Вы не сможете.
— Смогу, — заносчиво отвечаю я. — Я многое могу, поверьте. Я вернусь к вам с этой идиотской правдой, и вы позволите мне быть рядом с дочерью. А ещё вы пойдёте и скажете ей, что я уеду, но вернусь.
Улыбается. Интересно, его восхищает или бесит моя наглость? Наверное, всего понемногу. Я жду, сердце колотится бешено. Думаю о том, что он может просто вышвырнуть меня на улицу и никогда больше не впустить. И никто ему не указ, и ничего я сделать не смогу.
— Хорошо, — вдруг соглашается он.
Эту ночь, последнюю здесь, не выпускаю Дашку из рук. Кажется, что оторвать от меня ребёнка можно только с мясом. Она спит, я на неё смотрю. Моя девочка, моя дочь. Я бы смогла жить, зная, что больно будет только мне, моя боль — ничто. Но при мысли о том, что она будет плакать и скучать по мне, отказываясь есть, в стенах дома, который видел уже смерть моего ребёнка, снова выть хочется. Я не хочу, чтобы моя Даша плакала. Ни одной, долбаной, минуты. Если потребуется, я ради этого переверну всю эту планету.
Дашка понимает все едва открыв глаза утром.
— Ты уйдёшь, да? — тихо спрашивает она.
Смотрит на меня отцовскими глазами. В них не слезинки, они такие сухие, что страшно, кажется, вот-вот пойдут трещинами.
— Да, — соглашаюсь глотая слезы. — Но я приду к тебе, он обещал.
— Я не хочу, чтобы ты уходила.
Прижимается ко мне, обвивает всем маленьким телом, словно желая вернуться в чрево, в котором её не было никогда…
— Милая, — говорю я. — Я люблю тебя больше жизни. Но мир жесток, с этим придётся смириться. Как с тем, что Шахов твой папа. И что тебе придётся остаться здесь. Будь сильной ради меня, малышка, я ради тебя буду.
Теперь плачет. С ней плачу я.
— Кушай пожалуйста, — прошу я. — Умоляю, только кушай. И жди меня, я вернусь к тебе обещаю.
— Мне даже котлеты твои больше нравятся, чем то, что тут, — всхлипывает Дашка и я улыбаюсь сквозь слезы.
Вечером я выхожу за ворота, которые были так не гостеприимны ко мне. Думала снова пойду до остановки пешком, но мужчина, который когда-то выбросил меня на дорогу, словно ненужную, надоевшую собаку, довозит меня прямо до моей квартиры. Здесь меня тоже ничего не держит. Вещей почти нет, беру необходимый минимум. Смотрю в интернете, как добраться до нужного мне места. Я выеду уже этой ночью.
— Я все смогу, — спокойно говорю я. — Я не детектив Шахова. Я мать.
Легче не становится, но вдруг вспоминается дедушка. Как он гладил по таким же светлым, как у погибшей Анютки хвостикам с бантами и ласково говорил — упертая ты у меня Олька… Далеко пойдёшь.
И решила — пойду. Так далеко, как это будет нужно, если будет нужно, то босиком. Но к своей дочери вернусь и Шахов подавится своей правдой.
Глава 21. Демид.
Малышка оккупировала подоконник в тот же момент, как Ольга ушла. Наверное, смотрела бы вслед, но её окна выходили не на подьездную аллею, а на сад. Ходить же по дому она опасалась, смелея только когда Ольга была рядом.
Я не то, чтобы не верил, в то, что Ольга добудет эту правду, которая мне так и не далась. Скорее испытывал любопытство, сможет она или нет. А ещё размышлял о том, что мы не предохранялись. Её натиск был таким стремительным и отчаянным, что просто обезоружил меня. Да и не хотелось отрываться от её тела. А вот саму Ольгу, неожиданно для самого себя, хотелось. И снова хотелось, да только в глазах поутру — колючки. Словно не было ничего. Но и потерянную невинность она изображать не стала, делать оскорбленный вид. То, что случилось ночью, просто случилось, она относилась к этому, как к факту. Спокойно и беспристрастно. Это мне импонировало.
А если она забеременеет? Я не хотел детей больше. Мне не нужен сын, чтобы передать ему фамилию и наследство — мне вполне достаточно дочери. Но поневоле становилось интересно, каково это, когда у твоего ребёнка такая вот мать, которая может ночевать ради малыша в сугробе, которая бросится на матерого мужика впятеро сильнее её, которая…ничего не боится. Потому что Настя была, и есть наверное, фарфоровой статуэткой, которую нужно было ставить на полку и сдувать с неё пылинки. Она была хорошей мамой, но излишне мягкой. Она была…просто самой нежностью. И все.
Вечером Даша, черт, в моей голове это все же произошло, слезла таки с окна. Видимо, обещание, что мать вернётся, сыграло свою роль. На няню внимания особо не обращала, но немного поела, и то хорошо. Ревела, ревела, потом уснула.
— Ты будешь завтракать со мной, — сообщил я ей утром. — Как последние дни.
— Тогда была мама, — упрямо возразила она.
Вздохнул — терпение. Благодаря Ольге она хоть немного освоилась в моем доме.
— Она сказала тебе, что я и правда твой папа?
— Да.
И короткий взгляд насыщенно-голубых глаз из под ресниц. Изучающий взгляд. Горжусь своей дочерью и, пожалуй тем, как её воспитала Ольга. Как маленького бойца, сильного и упрямого.
— И как ты к этому относишься?
— Идемте есть.
Ушла от ответа. В столовую шла впереди меня, маленькая, но несломленная. Села очень далеко от меня, подавил улыбку. Кашу ковыряет, вздыхает. Я то на часы смотрю — совещание по предстоящей сделке скоро, то на неё. Гляжу — глаза заблестели, заморгала часто-часто, наверное, подумала о чем нибудь грустном.
— Что тебя беспокоит? — спросил я.
— Ты прогнал мою маму, — напомнила девочка.
Закатил глаза. Снова велел себе быть спокойным.
— О чем ты думала именно в этот момент?
— Сегодня пятница, — совсем тихо сказала она. — Мы с мамой всегда в приют ходили.
Черт. На часы смотрю снова и чётко понимаю — если сейчас уйду, то до поздней ночи пропаду. И шанс сблизиться с этой невероятной девочкой будет потерян. Да и ладно… столько лет бизнес стоит, продержится без меня ещё день.
— Одевайся, — киваю я. — Поехали.
Снова смотрит. Молчит, думает.
— А тебе очень хочется?
— Да, — подтверждаю я.
— Тогда я поеду, но только если ты не будешь больше называть девочкой, а будешь называть Дашей.
Я обещал. Я бы наверное, что угодно обещал бы, только бы смотрела на меня вот так, с надеждой, и почти без ужаса, который испытывала ко мне. Я бы луну с неба достал. Бог с ним, поменяем документы ещё раз.
Няня помогла ей одеться, но с нами не поехала, я не хотел лишних людей — только мешали бы. Даша всю дорогу в окно смотрела, такая взрослая по сравнению с тем днем, когда беззаботно прыгала на заледеневших классиках на парковке. Между ними пропасть сотворенная моими руками. Мне было жаль, но я прекрасно понимал, что поступил бы так же вновь и вновь — выжженное нутро толкало на безумства.
По дороге заехал в зоомагазин и накупил всякой дребедени. Дашка наконец увлеклась, выбирала маленькие баночки с кормом для котят, складывала их в корзинку. Я понимал, что увлечена она так не меня ради, а благодаря тому, что скоро окунется в любимую и родную атмосферу, но все равно был рад.
— Даша? — удивилась маленькая ветеринар. — А где мама? Ты…с ним?
И подозрительно на меня смотрит. Я бахнул на пол три огромных мешка с кормом для собак — еле допер, как взятку, против неприятных вопросов.
— Он меня похитил, — порадовала нас Даша.
И потопала в глубь комнаты, к котятам, таща с собой пакет с кормом для маленьких. Вспомнил, как злился из-за того, что Ольга позволяет ребёнку носить тяжёлое, и понял, что проще сдаться и позволить, чем спорить и отнимать.
— Это шутка, — натянуто улыбнулся я.
— Вообще то нет, — сказала Дашка.
Женщина растерянно смотрела то на меня, то на Дашку и явно не знала, как реагировать. Возможно, не узнавала ребёнка — из милой упрямицы она превратилась в маленькую стерву.
— Это очень сложная и глубоко личная история, — твёрдо сказал я. — И я не хочу делиться с вами ею. Там ещё корм, куда нести? Той здоровой псине не нужно делать укол или клизму? Я весь ваш.
А все потому, что Дашка снова оттаяла. Я был готов торчать в этом, пахнущем псиной, приюте, вечность, только бы она снова и снова была такой. Перелезла через ограду вольера, в загончик, в котором как минимум два десятка разномастных котят. Котята сразу на неё полезли, один даже на голову взобрался. Даша не смеётся, да, а ведь будь тут мама в голос смеялась бы. Но ей хорошо здесь, надо чаще приезжать.
— Там щенки родились, когда твоя мама в последний раз приходила, — указала рукой ветеринар. — Можешь и с ними поиграть, уже глаза открыли, иногда даже тявкают.
Мы пробыли там до вечера, обед заказал сюда же из ресторана. Дашка со мной не разговаривала, вообще больше молчала, но искренне наслаждалась каждый минутой. Я пахал, натруженно ныли мышцы — я даже дерьмо собачье таскал лопатой. А все потому, что хотел позволить Даше пробыть здесь лишнюю минуту.
Вымыл руки в тамбуре, вошёл, подозревая, что пахну так себе, увидел, что Даша обнимает женщину. Так, как меня никогда, наверное, не будет.
— Если мама придёт, ты скажи ей, что я жду, — попросила шёпотом, а потом меня увидела.
Меня взяла злость. Словно мы с Ольгой участвуем в негласном соревновании и я все время проигрываю.
— Поехали домой, — резче, чем нужно, сказал я.
Пошла, наклонилась в кошачий загон. Потом потискала толстого щенка.
— Такой хороший, — тоже щенку на ушко. — Такой толстый…хочу, чтобы ты был моим ребёночком. Я бы тебя не оставила никогда.
— А бери, — сказал неожиданно для самого себя. — И котёнка бери, и щенка, и вообще…
Плясать, так плясать — не прокормлю, что ли? Дашка молча, не глядя даже, кого берет, выхватила из загончика двух котят, запихнула в дешёвую потрепанную переноску. Потом туда же щенка. Котятам соседство не понравилось, защипели, маленькие, а уже с характером. Как Даша…
— Вы её покупаете, — укоризненно покачала головой Светлана.