– Ну что, все на помойку? – произнесла она развязным тоном. Но в глазах ее плескалась паника, какой я раньше никогда не видела. Чего она боится, чего хочет от меня? Или от мира?
Я судорожно помотала головой:
– Ни в коем случае. Дальше. – И тут же поняла, что ответ был правильный.
Варечкино лицо разгладилось, она достала следующую картину, которая заставила меня остолбенеть. Что в ней было ТАКОГО? Трудно сказать на самом деле, но это было нечто. Насчет остальных полотен я не знаю, а это было удивительно. Впрочем, может быть, я просто выпила больше, чем можно, и алкоголь исказил восприятие реальности. На средних или, скорее, больших размеров холсте был изображен висящий в воздухе подоконник, на котором сидела женщина, очерченная легким контуром, и смотрела в окно. Мир за ним был смазан и размыт, как это всегда бывало на картинах Варечки. Смазанный мир был холоден, ветер разгонял капли по стеклу, все было искажено за бликами и влажной мутностью стекла. Женщина была тонка, нервно держалась рукой за оконную раму. Она склонила голову и смотрела туда, на этот холодный мир, и на ее губах играла смутная улыбка. «Мой друг, художник и поэт...»
– Ты нарисовала меня? – прошептала я, не в силах оторвать глаз.
– Написала, – поморщилась Варечка. – Сколько можно тебя учить?
– Это я?
– Ну да. Ты. А что, так похоже? – хмыкнула она. – Тут же одни линии и мелкие мазки. Мать, ты вообще как себя признала? По худобе? Надо было слоненка сделать.
– Это я, – вздохнула я. – И как только ты все это узнала? Обо мне?
– Тоже мне, великая тайна. Сначала я думала изобразить тебя рыбой, но потом подумала, что и так выйдет хорошо. Правда, теперь я бы добавила зеленого. Лучше бирюзового. Значит, говоришь, он разрушит тебе жизнь? Ты говорила, что он – Синяя Борода.
– Разрушит обязательно, – пожаловалась я. – Не хочу любить. Не буду. Может, сбежать?
– Снова все сначала? – цыкнула она и прикурила «беломорину». – Да и не сможешь ты.
– Не смогу, – грустно согласилась я. – Мне слишком нужно снова его увидеть. Может, есть какое-то противоядие? Я боюсь идти на работу.
– Почему?
– Любовь для него – самая ненужная вещь на свете. Ему хочется секса, и все. Это понятно, он же мужчина. Но если он поймет, что я чувствую хоть что-то, он сбежит. У него сын – глубоко пьющий человек и дочь, которая с ним не разговаривает. И бывшая жена. А мне хочется сидеть на подоконнике и смотреть на дождь. И улыбаться... вот так... – Я ткнула пальцем в картину.
– Как я тебя понимаю, – согласилась Варечка, и через некоторое время наш разговор принял традиционное для пьющих направление. Он был, конечно, далек от «ты меня уважаешь», но я призналась Варе, что у меня день рождения, что я, кажется, ненавижу себя за слабость, которая так некстати открылась во мне. Мы выпили еще, я отдала подруге свой мобильный телефон на хранение, чтобы сдуру и спьяну не позвонить Синей Бороде. А еще я потребовала отдать мне мою картину.
– Я без нее не смогу теперь жить. Я теперь как Дориан Грей, в ней часть меня самой. Ты обязана мне ее отдать.
– Продать? – уточнила Варечка с ухмылкой.
– Любые деньги, только в рассрочку. Лет на десять, – потребовала я, и мы расхохотались.
– Бери даром, как подарок. На День Варенья.
– Ой, ну я не могу, – фальшиво ломалась я, намертво вцепившись в картину.
Честно говоря, из всего того художественного хаоса, что был мне представлен, только эта картина и была действительно картина. Ну... на мой взгляд.
Уже совсем ночью, сидя на кухне втроем – я, она и картина, мы говорили о чем-то мимолетном, малозначительном и пили чай. Варечка потребовала заказать на дом пиццу, вставила в нее копеечную декоративную свечку и подожгла ее.
– Пицца для именинницы, – прокричала она. – Сейчас сожрем ее и поедем по мужикам.
– Поехали, – согласилась я, кусая пиццу, не имея ни малейшего представления о том, каких именно мужиков она имеет в виду.
Но мы действительно поехали и всю ночь и, кажется, день сидели на какой-то мансарде в арбатских переулках, слушали, как поют под гитару в напрочь прокуренной комнате, а к утру там же и уснули. Могу сказать со всей ответственностью, что этот затянувшийся на все выходные день рождения был лучшим в моей жизни. Когда он кончился, я с трудом вспомнила о том, кто я такая. Или, может быть, просто мне очень хотелось быть кем-то другим.
Глава 15Увольте!
Дисциплина – не самая моя сильная сторона, хотя обычно с самоорганизацией я справлялась неплохо. Вовремя все заканчивала, запирала двери, не забывала выключить газ и свет, помнила о счетах. И на работу, конечно, приходила вовремя. А если и опаздывала, то у меня всегда имелась наготове уважительная причина. Справка, выписка из протокола или свидетельские показания, на худой конец. А тут банально проспала и забыла обо всем на свете. Осознать всю глубину грехопадения мне помог яркий солнечный свет, заливший маленькую комнату и прочно поселившийся на моей щеке. Какое-то время я тепло жмурилась, мурлыча, как кошка, и бродила по остаткам сладких снов, как вдруг простая, но весьма острая мысль пронзила мой разнеженный мозг.
«Сколько же времени?» – подумала я и в ту же секунду подскочила на кровати как ужаленная. Часов в доме Варечки было много, но доверять им я не имела оснований – все они показывали разное время. Вариант на кукушечных часах на кухне – семь тридцать – устроил бы меня очень, а вот показания электронного будильника, проживающего в туалете (зачем, кстати? никогда не задумывалась!), – одиннадцать с небольшим – мне не нравились совсем. Я понеслась, глупо и хаотично бросаясь из угла в угол, но никак не могла сообразить, что делать. Судя по солнцу (спасибо хоть ему, а то бы так и проспала до вечера), времени было прилично.
– Утро добрым не бывает? – Варечка высунула заспанную мордочку из своей комнаты. – Проспала, соня?
– Не понимаю, как же так. Где этот... как его? Беса Кауцкого!
– Телефон? – помогла мне смышленая Варя. – Он у меня.
– Как у тебя? – опешила я, но в ту же секунду вспомнила, что сама же попросила отобрать у меня это чудо техники, чтобы не дать бунтующим чувствам прорваться наружу.
– Нужен?
– Не то слово, – кивнула я, бросившись умываться, краситься и одеваться – одновременно.
– Значит, говоришь, он тебе уже безразличен, – с ехидцей подколола меня подруга, заинтересованно наблюдая за моими мучениями.
Телефон, правда, был мне возвращен. Он показал результат чуть лучше самого худшего – десять с четвертью. Я безбожно опоздала. И это в первый день после... после, собственно, чего?
– Ну, как? – спросила я, после того как перемерила несколько комплектов джинсов и бесформенных балахонов. Остановила свой выбор на темной облегающей тунике и потрепанных джинсах, которые тем не менее удачно на мне сидели.
– А у тебя нет нормальной, человеческой одежды? – огорченно спросила Варечка, неодобрительно глядя на меня. – Ты ведь хочешь произвести впечатление? Да?
– Да, – призналась я. – Сильное и незабываемое. Чтоб знал. Чтоб мало не показалось.
– Ну... ты похожа на хиппующего бомжа или на девушку-готта, только почему-то накрашенного чем-то черным или розовым.
– Спасибо, – фыркнула я. – Розовые – это эмо.
– Интеллект ты еще не пропила. Впечатление ты произведешь, но я только не уверена, что ты именно такое хочешь произвести впечатление. Может, лучше все как обычно?
– У меня нет времени, – я помотала головой и вылетела на улицу. В конце концов, кого я обманываю? Мы расстались с НИМ, как только доехали до города. Теперь он снова только мой шеф. А я снова гуляю сама по себе.
Я стерла с губ помаду и побежала к троллейбусу, на ходу сочиняя отмазки. Не сработал будильник? Быть оригинальной и сказать правду? Нет, глупо. Переводила старушку через дорогу и задержалась? Старушка была старенькая, а дорога длинненькая. Еще лучше. Скажу, что он разбил мне сердце и я все утро клеила осколки. Вот он взбесится!
– Ой! – подпрыгнула я от вибрации, случившейся в заднем кармане моих джинсов. Нервы на пределе! Это просто телефон. То есть не просто – а сложно. Телефон, а на экране номер офиса. Вдруг это он? Сердце мое ушло в пятки, и я еле удержалась от порыва выкинуть аппарат. Но удержалась, он же денег стоил. Ответила.
– Алло, – тихо и растерянно, не зная, чего ожидать.
– Что это значит? – после долгой паузы спросил ОН, Синяя Борода, ледяным тоном. У меня все упало. Злой как черт.
– Извините, я уже бегу. Я... я... – Мысли спутались и все придуманные отмазки выпали из пустой головы.
– Что вы? – едко переспросил он. – Решили, что работа не волк?
– Нет-нет, что вы. Я отработаю. Я останусь на вечер, могу выйти в выходной.
– Не думаю, что мне это понадобится. Я не могу работать с людьми, на которых не могу положиться, – выпалил он еще более ядовито. Я остановилась в недоумении. Может быть, я вообще зря бегу?
– Вы меня увольняете?
– М-м-м, – пробормотал что-то нечленоразборное он.
– Что? – переспросила я.
Он еще немного пошуршал в трубке, потом пробубнил:
– Приезжайте, поговорим, – и отключился.
Я стояла посреди улицы и улыбалась. Не увольняет. Злится, что меня нет. Ха-ха, мой дорогой Синяя Борода, я тебя изведу до основанья, а затем... Что затем и чего я вообще хочу, я не знала, но на работу я явилась в хорошем настроении. В таком хорошем, что даже златовласая, лакированная и упакованная в подарочную упаковку Илона не смогла мне его испортить. Она уже явно освоилась, по-хозяйски расположилась на секретарском месте, листала журнальчик, отвечала на звонки приторно-томным голосом:
– Юридическая фирма «Холодов&Мазурин» слушает. Чем можем помочь?
– Привет, – бросила я ей.
Она оторвала взгляд прекрасных глаз от модного журнала, секунду-другую смотрела на меня, не сразу, видимо, вспомнив, кто я такая. Память девичья. Да и я сегодня «при параде». В туфлях на каблуке, без рюкзака, с помадой на губах.