– Мне, правда, условный срок – тоже плохо, за границу не смогу с родителями поехать. Мы хотели уехать на полгода, у мамы теперь студия в Нью-Йорке, будет учить студентов. А я останусь, значит.
– Уехать – это хорошо, – согласилась я. – Постой, а тебе не надо учиться?
– Я бросила этот чертов вуз! – помявшись с минуту, призналась она.
– Давно? Почему? Из-за платья? – поразилась я. – А какой курс?
– Ну, четвертый. А, не хочу. Ничего мне не надо, – помотала она головой и уставилась на чашку с чаем.
– Почему? Что случилось? – сосредоточилась я. – Что-то в институте? Ты в тот день ведь из него шла?
– Ой, Ника, – вдруг охнула она, упала лицом на руки и затряслась от плача. Видимо, предел ее настал именно в тот момент, именно со мной. Она взвыла как белуга.
– Ты ревешь? – поразилась я.
Честно говоря, единственная женщина, которая рыдала на моих глазах, это была моя мама, но она всегда умела реветь уместно и по какому-нибудь конкретному вопросу. Заставить папу дать ей больше денег (или просто дать их, если это – период семейного забвения), принудить меня к поездке к каким-нибудь родственникам, которые станут дергать меня за подбородок. В общем, что делать с незнакомой милой девушкой, которая рыдает на ровном месте без видимого корыстного интереса, я не знала.
– Су-у-ки они все. Су-у-ки! Знаешь, как я себя ненавижу? Я вообще хочу, чтобы меня посадили. Если бы не родители, я бы ни одного адвоката нанимать не стала.
– Что за глупости? – причитала я, бегая вокруг нее.
Жанна оторвала лицо от ладоней и посмотрела на меня покрасневшими, опухшими глазами. Губы ее скривились в диковатой, ненормальной улыбке.
– Я в тот день с преподом переспала из-за оценки. Он меня месяц изводил, я четыре раза ему пересдавала, он меня валил. И все говорил, что достаточно одного только доброго взгляда...
– Что? – вытаращилась я.
– Старый и мерзкий, с бородавкой на щеке. Толстый, руки потные, козел мерзкий. Я забыть не могу, как он... а, зачем все это? Что, приведем его в свидетели? Скажем, что это из-за него я платье украла? Может, ты его вместо меня посадишь?
– Вот свинья! – вырвалось у меня самопроизвольно.
Жанна всхлипнула, истерично расхохоталась:
– Да, ты права. Свинья! Это я – свинья. Я уже чуть ли не полгода молчу, никому не говорила. Мерзко. Узнала бы мама, она бы стала брезговать со мной за одним столом сидеть. Она знаешь какая?! А я, как я могла? Что мне эта пятерка? Как мне теперь с этим жить?
– Жанна, Жанна, успокойся. Ты же... ты же ни в чем не виновата! – выпалила я. – Все они – суки! Вернее, кобели, наверное. Впрочем, слов к ним еще не придумано.
– Гоблины.
– Животные.
– Не, животных обижать не надо, – ухмыльнулась она.
Я протянула ей стакан воды, который она взяла дрожащими руками. Мы сели, я взяла ее за руку, и тут, сама не зная почему, я вывалила ей всю мою собственную историю про Мудвина, про его руки на моих коленках, про позорное увольнение и последующую запись в трудовой книжке.
– Нет, ну что это такое? – возмутилась она, успокоившись. – Что они о себе возомнили?
– Вот именно. И я думаю, что пришло время хоть что-то с этим сделать. Нет? Ты не хочешь отомстить?
– Что? – удивилась она, но меня уже подняло и бросило вперед. Я задала ей еще миллион вопросов, выяснила, что и как именно произошло, и теперь мне надо было только одно: добраться побыстрее до офиса Синей Бороды, чтобы в ущерб собственной, впервые наметившейся личной жизни заняться делами. Я была уверена, что то, что произошло с Жанной, так или иначе является преступлением. Пусть даже она не устояла и сделала то, чего от нее потребовалось, – все равно. И теперь, когда у меня в союзниках (больше того, в любовниках) имелся сам Синяя Борода, я была уверена: что-то да сделать можно. Ведь именно после этого омерзительного приставания Жанна вылетела из института, выкурила штук сто сигарет и под конец, сама не зная зачем, испытывая дикую ярость, украла платье, которое было ей совершенно не нужно. А потом и вообще институт бросила, чтобы только не учиться у этого старого развратника, который, как назло, и в этом семестре продолжал что-то там преподавать.
В общем, я была уже готова рвать и метать, особенно если учесть пробку, в которой я оказалась по дороге на работу. Голова моя была переполнена мыслями, сердце – мечтами о мести, так что я была и слепа, и глуха ко всем внешним обстоятельствам.
Я успела аккуратно припарковать журавлевскую машину на стоянке неподалеку от нашего особнячка, выйти из нее, еще раз полюбоваться на то, какая она теперь стала чистая, красивая, солидная. Машина кликнула в ответ, нежно подмигнув желтыми габаритными фонарями, я улыбнулась, повернулась и пошла в сторону офиса. Солнечный день, большие надежды на сладкую месть – все это ослепило меня, так что я не заметила два черных джипа с включенной аварийной сигнализацией, стоящих прямо на дороге. Хотя здесь, в центре, не всякий, пусть даже и очень дорогой, джип может себе позволить вот так вставать – полиция была повсюду. А тут вообще полицейский стоял в десяти метрах от нарушителей. Его я успела хорошо разглядеть, он был худой и прыщавый, с очень недобрым лицом. Но джипы не трогал.
Также я не обратила внимания и на пару молодчиков с мутными, прищуренными глазками, буравящими меня. В общем, нельзя было терять бдительность, нельзя.
– Вот она! – крикнул один из молодчиков, стоящий слева, и ткнул в меня рукой. Только тут я заподозрила неладное, но, конечно же, было уже поздняк метаться. Правый бросился мне наперерез, выбрасывая вперед накачанные в качалке руки, а левый подсекал сзади. Надо сказать, что страж закона, находящийся рядом, даже не дернулся. Что там, он не то чтобы не дернулся, наоборот, он отвернулся и принялся со скучающим видом изучать надписи на рекламных плакатах в противоположной от совершающегося похищения стороне.
– Помогите! – истошно заорала я и забила ногами.
Руки мои были надежно зафиксированы ладонями левого, но ногами я, кажется, умудрилась нанести несколько болезненных и неприятных ударов. Визжать мне не мешали и вообще, обходились вежливо и культурно, насколько вообще умели. Еще бы, тащить вот так вот дочку босса – поручение щекотливое. Не притащишь – могут и покалечить, обидишь, повредишь ее – вообще закопают.
– Ногу, ногу! – пыхтел надо мной еще один, выскочивший из машины первым двум на помощь.
Я упиралась как могла, параллельно гадая, был ли прыщавый полицейский подкуплен или просто не желает связываться с опасными парнями ради какой-то сомнительной тощей гражданки. Точных выводов сделать мне не удалось, я была-таки усажена на заднее сиденье заблокированного на все кнопки переднего джипа, и мы помчали. Естественно, для нас с «братишками» пробки проблемой не стали. Может, у них какой свой навигатор? Или просто их все пропускали, потому что они такие вот хорошие ребята и номера у них примечательные, не для средних умов? Кто знает, но буквально через полчаса – сорок минут максимум я была доставлена в родную загородную резиденцию, где уже бегала из угла в угол мама.
– Доченька! Деточка моя! Нашлась! – запричитала она, бросаясь ко мне с объятиями, но я имела несколько другое представление о происходящем и предприняла все возможные попытки к тому, чтобы немедленно снова потеряться. Мозг лихорадочно анализировал происходящее, пытаясь вычислить слабые места в обороне.
– Ну что, привезли? – услышала я знакомый голос за своей спиной.
– Юра, Юрочка, ты ее не очень, ладно? – рванула к нему мама, но я вдруг поняла, что ни черта его не боюсь. Ну что он мне может сделать? Посадить в подвал? На цепь? Запереть навечно в своей комнате? Я выберусь.
– Где она? А, вот ты, значит! – выдохнул папа, глядя, как я стою и тяжело дышу, яростно вращая глазами.
– Что это было? Как это называется? – процедила я, на всякий случай отступив к стене.
Отец, как ни крути, хоть уже давно покончил с бандитским прошлым, но мог и не сдержаться. Лицо его, осунувшееся и какое-то серое, было изрезано глубокими морщинами. Он сильно изменился за последние полтора года. Из-за меня? Мне бы хотелось думать, что нет. Я же всегда держала их в курсе своего здоровья, чтобы не волновались и не взорвали весь город в поисках.
– Если Магомет и гора не идут друг к другу, тогда вот... такая лажа, – выдал он весьма странную фразу, пристально глядя на меня. Потом кивнул на «мальчиков»: – Они тебя не обидели?
– Нет, что ты. Я получила колоссальное удовольствие, – рявкнула я. – Кстати, а как ты вообще меня нашел?
– Как надо – так и нашел. И уж теперь, поверь, не потеряю. Все мое должно быть на местах. Господи, Никеш, во что ты одета? – поморщился он, глядя на мой деловой наряд. – Тебе что, вообще ничего не платили эти олухи холодовские?
– А! – дошло до меня. – Ты их знаешь?
– Это да, – не стал спорить он. – Вот только, жалость какая, они не знают тебя. Знали бы, кто к ним трудоустроился, сами бы тебя ко мне привезли, в коробке и с красным бантом.
– Понятно, – кивнула я, как-то вдруг внезапно устав. Значит, кто-то меня вычислил и сдал прямо на рабочем месте. Нигде мне не будет покоя. И буду я всегда в бегах.
– Надо покушать, – прошуршала бабушка, как всегда интересуясь только тем, чтобы все были сыты. Глаза бабушкины блестели, она смотрела на меня и явно что-то хотела сказать, но я знала, что она промолчит.
– Может быть, ты переоденешься во что-то приличное сначала? – спросила мама, с неодобрением глядя на меня.
– Ну уж нет. Вы притащили меня сюда и думаете, что я буду играть в ваши дебильные игры? Меня на работе ждут.
– Считай, что тебя уволили с огромным выходным пособием, – заверил меня отец.
– Да? Ты уже все решил?
– Конечно. Сколько можно уже бегать. Свихнулась, покуролесила – будет. Давай уже. Эта... хорош! – Он махнул рукой и изобразил какой-то жест, смысла которого я не поняла.
– То есть вот так? А ты помнишь, что это именно ты, и только ты один выставил меня из дома? Хорошо помнишь? В одном платье, шлепках, без денег. И что, теперь ты думаешь, что можешь меня вернуть?