– Он может нарисовать что-то, связанное с детством, – говорит сидящая рядом со мной Ноэль.
– Отличная идея, Ноэль! Не хочешь сказать погромче?
Ноэль вздыхает и объявляет на всю комнату:
– Крэйг может нарисовать что-то из своего детства.
– Вот так! – кивает Джоан. – Тебе понравилось что-то из предложенного, Крэйг?
Но я уже не слышу. Я веду начало реки от верхнего угла страницы вниз, где она встречается со второй рекой. А, погодите, я же забыл, что сначала нужно проложить дороги, потому что мосты идут поверх воды. Вспомнил: магистрали, реки, а потом улицы. Когда я в последний раз это делал? Лет в девять. Как можно было забыть? Я веду линию магистрали через центр страницы, где она встречается с другой в дорожной развязке – красивой, наподобие спагетти, – один съезд с которой проходит через парк и заканчивается веселым жилым районом округлой формы. Отсюда я продолжаю надстраивать город, квартал за кварталом. Карта растет и ширится. Растет и ширится мой город.
– Ого, кажется, творческий кризис Крэйга в прошлом! – провозглашает Джоан из другого конца кабинета. Я оглядываюсь назад: Эбони с трудом поднимается с места, опираясь на трость, и ковыляет в мою сторону.
– Дайте-ка посмотреть. О, красота какая! – восхищается она, стоя у меня за спиной.
– Спасибо, Эбони, – благодарю я, поворачиваясь к карте.
– А что там? – орет Армелио.
– Давайте не кричать на весь кабинет, – успокаивает его Джоан.
– Это так необычно, – говорит стоящая рядом со мной Профессорша.
– Моя заслуга тут тоже есть, – говорит сидящая справа от меня Ноэль. У нее на листе набросок цветка. – Так ведь? – косится она на меня, не поворачивая головы.
– Конечно, есть, – говорю я ей, ненадолго оторвавшись от листа, и снова принимаюсь за дело: карта словно вытекает из меня.
– Это что, какой-то мозг? – спрашивает Эбони.
Я поднимаю голову и вижу скривившийся в улыбке беззубый рот. Снова смотрю на карту. Неужели не ясно, что это не мозг, а карта? Вот же – реки, магистрали и развязки. Но потом я вижу, что и на мозг похоже: дороги – это перекореженные нейроны, которые тащат эмоции с места на место, давая жизнь городу. Может, если мозг работает, то он и есть такая вот карта, по которой каждый может попасть куда надо по автострадам. А если в мозгу что-то сломалось, как у меня, то в нем возникают пробки и тупики, где ведутся дорожные работы.
– Ага, – соглашаюсь я с Эбони. – Это мозг и есть.
И тут, так и не доделав, я бросаю рисовать карту. Вот блин, вечно со мной так – бросаю все на полпути. Я даже не добрался до края страницы, а у меня уже иссякла энергия, так что я обвожу вокруг карты абрис головы с носом, двойным контуром губ и уходящей вниз шеей. При этом овальный сгусток нанесенных на карту городских улиц оказывается справа, там, где должен быть мозг. На месте глаза я рисую круговую развязку и веду вниз ко рту два широких бульвара. Эбони хохочет, пристукивая тростью.
– Прелесть какая!
– Ничего особенного, – говорю я, глядя на лист. На этом все. Мог бы и лучше. В нижнем углу ставлю свои инициалы – К. Г., как «компьютерная генерация», – и откладываю рисунок в сторону. Прошу еще один листок бумаги и приступаю к следующей карте.
Как это просто. Это просто, и я могу это делать. Я мог бы заниматься этим вечно. До конца занятия я сделал пять рисунков.
Я так углубился в рисование, что даже не заметил, как ушла Ноэль. Только нашел рядом на столе украшенную цветами записку, когда прибирал свое место.
«Сделаем перерыв. Нельзя слишком привязываться друг к другу. Следующая встреча во вторник, на том же месте. Не расстраивайся, что так долго. Ты милый».
Я сворачиваю записку и кладу в карман, рядом с предыдущей. После творческого занятия у нас обед, на котором Хамбл говорит, что прощает меня за то, что я вверг его в неприятности, я благодарю его за это. Потом иду играть в карты с Армелио, который предлагает, раз уж я поднакопил кое-какой опыт, сыграть в большую игру завтра вечером.
– Будем играть на деньги? – спрашиваю я.
– Не, дружище! Мы играем на пуговицы!
В принципе, я таскаюсь за всеми, куда бы они ни пошли, и, пока все курят, я сижу снаружи и болтаю с Бобби о том, как провел день. Потом иду в свою комнату, где разложены мои мозгокарты. В шестом северном пациентов не балуют, и моя кровать так и ждет меня незастеленной, только подушка расправилась и приняла прежнюю форму, и вмятина от моей вспотевшей башки больше не видна. Я ложусь, и подушка под головой издает невероятно умиротворяющее, нежное шипение.
– Ну как, тебе стало лучше? – спрашивает Муктада.
– Да, получше, – отвечаю я. – Зря ты не выходишь из комнаты, Муктада: там, за дверями, целый мир.
– Я каждый день молюсь, чтобы однажды мне полегчало, как тебе.
– Ну мне не так уж и полегчало.
Но я чувствую себя достаточно хорошо для того, чтобы заснуть без укола.
Часть седьмаяПонедельник, шестой северный
Тридцать три
Настал следующий день, понедельник, а значит, мне надо быть в школе.
Мне не следует сидеть с Хамблом в столовой и слушать, что делала его подружка каждый раз, когда они ходили в «Бургер Кинг», – мне следует быть в школе.
Я не должен слушать, как Эбони рассказывает своему другу по телефону, какую замечательную карту человеческого мозга я нарисовал, и приговаривает: «Он такой молодец, Мерлин, такой молодец», – я должен быть в школе.
Мне не следует стоять за Бобби, одетым в мою рубашку, в очереди за «Золофтом» – мне следует быть в школе.
Я набираюсь смелости и к одиннадцати часам добираюсь до телефона, чтобы проверить голосовые сообщения.
«Привет, Крэйг, это Аарон. Слушай, прости меня, чувак. Я, наверное… В общем, после того разговора, когда ты сказал, что она принимает таблетки, мы с Ниа поцапались… И, наверное, у меня тоже что-то вроде депрессии. Бывало, что я с кровати встать не мог, я и сейчас… постоянно какой-то сонный и сбиваюсь с мыслей. Да я и позвонил-то тебе, наверное, потому, что хотел показать, что у меня вроде как все зашибись, так Ниа говорит. И мы с ней очень хотим тебя навестить. Дела у нас с Ниа не очень».
Я перезваниваю и оставляю ему сообщение, в котором объясняю, что если он думает, что у него депрессия, то ему сначала лучше пойти к участковому терапевту и попросить направление к психофармакологу, а дальше уже все как у меня, по накатанной. Сказал, что нечего тут стыдиться и что рад его звонку, но насчет посещения не уверен: надо много чего обдумать, и я хочу посидеть тут в покое, держась от внешнего мира как можно дальше. Еще я спрашиваю, что у них с Ниа произошло и помирились ли они.
«Здравствуй, Крэйг, это снова мистер Рейнольдс…»
Учителю я тоже оставляю сообщение. Говорю, что я в больнице по личным обстоятельствам и что сделаю лабораторные, когда мне станет лучше и я буду в состоянии, потому что сейчас я в месте, где необходимо избегать стрессовых ситуаций. Также я уверяю его, что предоставлю все необходимые справки от врачей, включая психофармакологов, психиатров, психологов, медсестер, руководителей восстановительной терапии и Президента Армелио. Я говорю, что, если он захочет позвонить, пусть набирает этот номер и не смущается, если ему ответят, что он дозвонился в «Паб „У Джо“».
«Крэйг, привет, это Дженна, подруга Ниа. Я звоню… Так неловко это говорить, но ты не хотел бы как-нибудь пообщаться? Я слышала, что с тобой произошло и что ты в больнице или вроде того. Знаешь, я тоже прошла через подобное, но мой бывший плевать хотел на такие дела. Я тут подумала, что, может, мы с тобой поймем друг друга, и ты мне всегда нравился вообще-то, хоть мы и виделись пару раз. Я всегда думала, что ты вроде как стеснительный и не особо любишь тусоваться, – я и понятия не имела, что у тебя депрессия. Ты такой молодец, что признал свою болезнь, и я подумала, что мы могли бы общаться».
Ну что ж, Дженне я тоже перезваниваю и обещаю встретиться с ней, возможно, на следующей неделе.
На этом все. Есть еще сообщения от Ронни и Скраггса, что-то там про травку, их я просто игнорирую. И тут вдруг вижу, что напротив меня стоит Муктада.
– Я сделал, как ты сказал: вышел из комнаты.
– Ух ты! Доброе утро! Как самочувствие?
– Нормально, – неопределенно пожимает он плечами. – Что тут делать?
– Ой, тут полно разных занятий. Рисовать любишь?
– Э-э-э…
– Играть в карты?
– М-м-м…
– А может, тебе нравится… музыка?
– Да.
– Отлично! Тогда…
– Только египетская музыка.
– А, да? – Я лихорадочно пытаюсь сообразить, где можно достать египетскую музыку и по каким названиям ее искать, как вдруг к нам подгребает, хлопая сандалиями, Соломон.
– Извините, нельзя ли потише? А то никакого покоя! – орет он на нас. При виде Соломона Муктада принимается хохотать, так что очки на носу подскакивают.
– В чем дело? – спрашивает озадаченный Соломон.
– Семнадцать дней! – говорит Муктада. – Семнадцать дней еврей со мной не разговаривал! И вот заговорил. Какая честь.
– Я разговаривал не с вами, а вот с ним, – Соломон указывает на меня.
– Так вы знакомы? – спрашиваю я.
Муктада и Соломон жмут друг другу руки, при этом штаны Соломона немного спадают, и он пытается поддержать их, согнув ногу в колене. Потом возвращает руку на место и, раздраженный, уходит.
Муктада поворачивается ко мне и объявляет:
– На сегодня хватит. – И удаляется в свою комнату.
Я трясу головой.
Звонит телефон, я зову Армелио, тот подскакивает, хватает трубку, говорит «Паб „У Джо“» и протягивает ее мне.
– Меня?
– Ага, дружище.
– Могу я поговорить с Крэйгом Гилнером? – слышу я в трубке властный голос.
– Э, это я. А кто звонит?
– Крэйг, это мистер Альфред Яновиц, директор Подготовительной академии управления.
– Вот блин! – восклицаю я и бросаю трубку.