– Вот, смотри, что покажу. – Я достаю из-под стула, как козырь из рукава, кое-что, приготовленное для нашей встречи. Я даже не думал, что наше свидание пройдет так. Скорее, ожидал, что Ноэль будет на меня орать без перерыва и мне придется сделать что-то крутое и неожиданное. А теперь я могу сделать что-то неожиданное, и оно будет приятным завершением нашей встречи.
Я показываю ей мозгокарту с силуэтом пары: парень и девушка лежат, не друг на друге, а рядом, паря в пространстве.
– Ой какая красота!
– Это парень и девушка, видишь? Волосы я рисовать не стал, но видно, что один силуэт женский, а другой – мужской.
Руки и ноги парочки сделаны в виде набросков, но в этом и суть моих работ: не тратить кучу времени на детальную прорисовку конечностей. А вот что действительно важно, так это то, как изображен мозг: подробно, тщательно, с завихрениями мостов и дорог, с площадями и парками. Там есть четко выделенные улицы, аллеи, тупики, туннели, будки на платных дорогах и круговые перекрестки – все это я проработал лучше всего. Лист размером 35 на 43 сантиметра дал мне разгуляться вовсю, и карты я сделал преогромными, в отличие от маленьких, невзрачных тел. Главное, что цепляет взгляд (а я теперь почему-то понимаю, что именно так искусство и воздействует), – резко вздымающийся мост, протянутый между головами. Он длиннее, чем Веррацано, и даже обрамлен завитками дорог, похожих на сплющенные с двух сторон полосы.
– Это, наверное, лучшая из всех, что я нарисовал, – говорю я.
Она глядит на рисунок, а я вижу, что краснота в ее глазах постепенно гаснет. Никаких дорожек от слез на ее лице нет (ни разу в жизни не видел эти дорожки). Ее слезы сразу впитала моя рубашка, и я чувствую, как влага холодит плечо.
– Это ты предложила нарисовать что-то из детства, – продолжаю я. – Что-то такое я рисовал, когда был маленьким. Я и забыл, как мне это нравилось.
– Уверена, что именно так ты не рисовал.
– Нет, но так рисовать даже легче, можно не доделывать карты.
– Красиво, очень.
– Спасибо за идею. Я твой должник.
– Это тебе спасибо. Можно забрать?
– Пока нет. Надо кое-что подправить.
Я встаю и выпрямляюсь.
– Ну, солдат, давай!
– Есть, сэр!
– Но я тут подумал, может, ты мне дашь свой номер, а я позвоню тебе, когда выйдем отсюда.
– Ловко, – улыбаясь, говорит она, и порезы выстраиваются на ее лице как кошачьи усики.
– Ну я же все-таки парень, – говорю я.
– А я ненавижу мальчишек, – говорит она.
– Но парни-то – другое дело, – говорю я.
– Разве только немного, – почти соглашается она.
Сорок два
Хамбл вернулся. На обед он заявился в новой одежде, гладковыбритый и с припухшими, не совсем раскрытыми глазами. Он сел на свое обычное место под телевизором, которое так и пустовало, пока его не было. Ноэль тоже тут, сидит за соседним столом спиной к Хамблу. Зайдя, я здороваюсь с обоими, сдвигаю их столы вместе и, довольный, сажусь посередине.
– Ноэль, ты уже знакома с Хамблом?
– Вообще-то, нет, – говорит она и по-прежнему улыбается. Надеюсь, что это с ней с нашего свидания.
– Хамбл, – Ноэль. Ноэль, – Хамбл, – знакомлю я их.
– Ух ты-ы-ы… – тянет он, сощурив глаза. – Забойные у тебя шрамчики.
– Спасибо.
Они жмут друг другу руки.
– Неплохое рукопожатие для девчонки, – говорит Хамбл.
– А у вас неплохое для парня.
Сегодня у меня на обед бобы, хот-дог, салат, печенье и груша напоследок. Я принимаюсь за дело.
– Ну так где тебя держали? – спрашиваю я в перерыве между жевками.
– В коридоре напротив, в гериатрическом отделении, – отвечает он.
– Это же где лежат старики? – догадывается Ноэль.
– Ага. Туда отправляют тех, кто чеканутый на всю голову.
– Откуда вы знаете это слово «чокнутый»? – спрашивает Ноэль.
– «Чеканутый»? – уточняет Хамбл, выковыривая большим пальцем застрявший между зубов кусочек салата.
– Нет, она подумала, что ты сказал «чокнутый», в смысле ненормальный, – объясняю я.
– Чеканутый, чокнутый, чекандэ – это все одно и то же. Это раньше так говорили. У меня был дядя, так его звали Чеконда… Что ты ржешь? Ты мне тут не начинай. У этого паренька точно не все дома.
– Ага, знаю, – говорит Ноэль и толкает меня коленом в бедро. Отпад – меня с четвертого класса девчонки не толкали. – Он в таком раздрае.
– Мне ли не знать, – говорит Хамбл. – Просто его ум не пошел ему на пользу. Он пришел сюда потому, что выгорел. Я уже такое видел. С двадцати-тридцатилетними это происходит постоянно. А он такой умник, что сгорел раньше времени – еще подросток, а у него уже вроде как кризис среднего возраста.
– Да какой там кризис среднего возраста, – говорю я. – Теперь это уже кризис шестой части жизни.
– Это еще что за фигня?
– Ну… – Я поглядываю на Ноэль: не стукнет ли она меня еще раз? Я не очень-то хочу что-то говорить: боюсь ей наскучить. Но Хамбл любит меня слушать, он от моих разговоров не скучает, так, может, и Ноэль не заскучает? Это была бы победа что надо.
– Ну вот, есть кризис четвертой части жизни, – продолжаю я. – Вроде как у героев из «Друзей»: им там было по двадцать, и все загонялись, что никак не могли пожениться с кем-нибудь. Может, кризис среднего возраста и существует, я же не знаю. Сейчас все так ускорилось, что тебе еще и двадцати нет, а ты уже должен определиться с кучей всего, и это просто сводит с ума. Столько товаров повсюду, столько способов провести время, а еще надо с малых лет выбрать что-то, в чем ты будешь совершенствоваться – ну там, в балете, например, да Ноэль? Во сколько ты начала им заниматься?
– В четыре года.
– Ну вот. Я тай-бо начал в шесть. И так повсюду: все вокруг стремятся к успеху, и надо успеть и обскакать коллег по работе, и уложить в постель кучу женщин…
– Отжарь их хорошенько, – наставляет меня Джонни из другого конца комнаты.
– Тебя кто-то спрашивал? – затыкает его Хамбл.
– Ха, поешь своего дерьма.
– Это кто там развякался? А что ты скажешь, когда я тебе по башке дам и…
– Тише, мальчики, – вставая с места, говорит Ноэль и отбрасывает волосы с лица, которое вдобавок к красным шрамам тоже покраснело. Все замолкают.
– Ну так вот, – продолжаю я, – теперь вместо кризиса четверти жизни нас уже в восемнадцать нагоняет кризис пятой части жизни, а в четырнадцать – шестой части. Мне кажется, такое со многими происходит.
– С тобой тоже.
– Не только. Это, э… можно я продолжу?
– Да-да, – говорит Ноэль.
– Ну так вот, сейчас полно продавцов, которые делают деньги на тех, кто переживает кризис в восемнадцать и в четырнадцать лет. От страха целая куча потребителей выжила из ума, и они скупают кремы для лица, дизайнерские джинсы, курсы для подготовки к выпускным экзаменам, часы, бумажники, ценные бумаги… Всякую фигню, которую раньше покупали двадцатилетние, сейчас продают покупателям десятилетнего возраста и старше. Рынок удвоился!
Бобби подвигает свой стул поближе ко мне и говорит:
– А паренек-то больной на всю голову, чертов гений, блин.
– Да, надеюсь, его отсюда не выпустят, – говорит Хамбл.
– А уже скоро, – продолжаю я свои рассуждения, – люди будут переживать кризис седьмой и восьмой частей жизни. А потом уже прямо в роддоме врач оценит, готов ли новорожденный к тяготам жизни, и, если младенец будет выглядеть недостаточно счастливым, ему тут же выпишут антидепрессанты, и он пойдет по той же самой потребительской дорожке.
– Хм-м-м, – тянет Хамбл, и я жду, что он что-то добавит, но вместо этого следует: – Хм-м-м. – И уже после этого: – Ты на все смотришь сквозь депрессию, вот в чем проблема, – говорит он и, наклонившись поближе, спрашивает: – А как у тебя с гневом?
– Не скажу, что я когда-то особенно гневался.
– Почему?
– Я больше злюсь и бушую в голове, чем даю этому выход наружу.
– Кому еще печенья? – предлагает одна из медсестер, и мы все выстраиваемся в очередь за овсяным печеньем с арахисовой пастой. Продвигаюсь вперед и чувствую, что Ноэль легонько толкает меня сзади. Повернувшись, я вижу, что она уворачивается от меня, будто я хотел ее поцеловать.
– Заноза ты, – говорю я.
– А ты дурачок, – отвечает она.
Отлично, она не подумала, что я зануда, и я ей все еще нравлюсь. У меня возникает план. Взяв печенье, я отправляюсь к телефону, чтобы позвонить папе. Он и так придет сегодня и принесет второго «Блэйда», но я хочу, чтобы он принес еще кое-что.
Часть девятаяСреда, шестой северный
Сорок три
Первое, о чем я подумал, проснувшись: сегодня последний раз, когда я проведу в больнице целый день. Мне не нужно вставать раным-рано, чтобы сдавать кровь (это делают только по субботам), но я все равно единственный в коридоре. Иду мыться и размышляю о том, как было бы хреново жить, не вытекай горячая вода из лейки душа в любое время, когда пожелаешь. Я пробовал поливаться холодной водой, и это даже приятно под конец, но мыться под таким душем – настоящая пытка. Но, с другой стороны, не зря же так делают в армии – под холодным душем ты поворачиваешься гораздо проворнее и не успел зайти, как уже выходишь.
– Так оно и есть! Не хочешь попробовать, солдат?
– Думаю, что не хочу, сэр.
– Да ладно, что с тобой такое? Ты уже многое сделал, но у тебя еще куча дел. Ты что, хочешь бросить на полпути?
– Чтобы справиться с делами, мне нужен холодный душ?
– Вот именно. Меньше времени в душе, больше – на поле боя.
– Ладно.
С этим я справлюсь. Медленно двигаю рычажок регулировки температуры влево, но потом решаю сделать это как с пластырем – дергаю резко. Теплая, приятная водичка быстро сменяется на обжигающе-ледяную. Я изгибаюсь так, чтобы защитить пах от ледяных струй, но это же жульничество, так что я смело распрямляюсь и начинаю неистово намыливаться. Одна нога: сверху донизу! Вторая нога: сверху донизу! Промежность: а! Тру быстро-быстро. Грудь: провожу один раз. Рука: снизу и назад! Другая рука: снизу и назад! Потом шея, лицо, полуоборот – тру зад и выскакиваю! Так, сразу в полотенце, завернулся и дрожу.