Мы стоим минуту неподвижно. Мы так и не сдвинулись с пересечения коридоров рядом со входом в шестой северный. В двух с половиной метрах за Аароном двойная стеклянная дверь, через которую я прошел.
– Ну ладно, – говорит он. – Надеюсь, пластинка понравится. А… тут вообще есть проигрыватель?
– Аарон, тут даже курить можно. Они тут вроде как застряли в прошлом.
– Ладно, звони, не теряйся. И еще раз извини. Я так понимаю, что ты пока зависать не будешь.
– Не знаю. Может, уже никогда не буду.
– Значит, ты попал сюда потому, что чуть не покончил с собой?
– Ага.
– Почему?
– Потому что не мог справиться с настоящими трудностями.
– Не убивай себя, Крэйг, ладно?
– Ладно, чувак, спасибо.
– Не делай этого… не надо.
– Не буду.
– Увидимся, чувак, пока.
Он поворачивается и выходит в открытую для него медсестрами дверь. Он неплохой парень, просто он еще не лежал в шестом северном. Я иду к Смитти – показать пластинку – и оставляю ее на медсестринском посту.
Сорок шесть
В шестом северном почти не пользуются системой оповещения, потому что Президент Армелио прекрасно и сам с этим справляется. Но все же иногда из нее раздаются отрывистые, короткие сообщения вроде «Обед готов», «Прием лекарств» и «Всем курильщикам в комнату для курения; получите сигареты». Но сегодня из динамиков звучит более длинное сообщение в исполнении Моники:
– Дамы и господа, сейчас после обеда наш пациент Крэйг Гилнер, которого завтра выписывают, будет рисовать для всех желающих свои картины. Если вы хотите получить рисунок от Крэйга, приходите в дальний конец коридора возле столовой. Через пять минут в дальнем конце коридора возле столовой. Приятно провести время!
Я усаживаюсь на самый дальний стул, возле окна, выходящего на авеню, пересекающуюся с улицей, где я живу, – самая близкая точка к моему дому, к моей жизни. Смотрю на свой стул для бесед, где я сидел, когда приходили родители, и где прошли наши свидания с Ноэль. Передо мной стоит другой стул, на нем я собираюсь рисовать, подложив, чтобы было повыше, несколько коробок с настольными играми и шахматную доску. Хлипкая получилась конструкция, но ничего.
Первым уверенной, размашистой походкой приближается Президент Армелио, выпятив бочкообразную грудь, как бандюган.
– Как классно, дружище! Ты будешь рисовать те свои головы с картами внутри?
– Да, точно, их.
– Ну тогда давай, приступай. У меня не вагон времени.
Так, ладно. Какой у нас Армелио? Он быстрый, стремительный. Таким я его и нарисую. Не особенно заморачиваясь, делаю набросок головы и плеч и начинаю рисовать карту на месте мозга. Скоростные шоссе – вот что будет в голове у Армелио. Шестиполосные, идущие параллельно друг другу, стремительно прорезающие город насквозь, с минимальным количеством закругленных съездов. Спокойные маленькие улочки и тихие парки – это не про него. Эти шоссе даже не соединяются, потому что мысли Армелио тоже прямые и никогда не перемешиваются: он отрабатывает одну мысль и потом приступает к другой. Прекрасный стиль жизни. Особенно если самая главная мысль – желание поиграть в карты. Надо бы и карты куда-то пристроить. Я набрасываю несколько улочек внутри пикового туза как раз посередине. Вышло не ахти как, но зато у Армелио есть туз пик.
– Пики! В пики я разнесу тебя в пух и прах, дружище.
Я ставлю свои инициалы: большие жирные буквы К. Г., как «компьютерная генерация».
– Я это точно сохраню, – говорит пожимающий мне руку Армелио. – Ты отличный парень, Крэйг. Хочешь, я дам тебе свой номер?
– Конечно, – я вынимаю листок бумаги.
– Это номер телефона дома-интерната для взрослых, – поясняет он. – Когда позвонишь, попроси Спируса, это мое другое имя.
Он протягивает листок с номером и отходит в сторону. Теперь на его месте Эбони, как всегда, со своей тростью, в вельветовых брюках, шамкает губами.
– Я слышала… что ты рисовал эти твои мозги людям, – говорит она.
– Да-да, так и есть! А ты знаешь, кто начал называть их мозгами?
– Я!
– Точно. А теперь смотри, – я показываю на стопку рисунков на полу, – вот сколько я всего нарисовал.
– Ну, значит, мне причитается комиссия? – смеется она.
– Да нет, ведь я пока что не настоящий художник.
– Понимаю, это непросто.
– А пока хочешь свою собственную мозгокарту?
– Хорошо!
Я веду контур ее головы, не глядя на бумагу. Потом смотрю, что получилось, – недурно. Мозг Эбони… Что в нем? Целая куча кругов, за все пуговицы, что она сперла. Она прямо с ума по ним сходила. Та еще интриганка, с ней лучше не связываться. А раз у нее такой талант к игре, то вот ей огромный бульвар, как Лас-Вегас-Стрип. Я рисую его по центру, а вокруг – круговые перекрестки, круглые парки, торговые центры тоже в форме кругов и круги озер. Получилось похоже на ожерелье, с главной нитки которого ответвляется целая куча других украшений.
– Прелесть какая! – восхищается она.
– Ну вот и все, он твой, – вручаю я ей рисунок.
– Тебе это нравится, правда же?
– Ага. Это мне помогает, ну, знаешь… помогает справляться с депрессией. Я же тут из-за этого.
– А представь, каково это, заболеть депрессией в одиннадцать лет, – говорит Эбони. – Если всех моих детишек составить в этот коридор, то места свободного не осталось бы.
– У тебя есть дети? – понижаю я голос от удивления.
– У меня было тринадцать выкидышей, – говорит она. – Представь себе.
Теперь она смотрит на меня без тени улыбки, обычно не сходящей с ее лица: только огромные глаза, говорящие о том, что вопросами тут не поможешь.
– Мне очень жаль, – говорю я.
– Знаю. Знаю, что жаль. Но так уж вышло.
Эбони отчаливает и показывает всем вокруг свой портрет: «Это я! Видите? Я!» Она своего номера телефона не оставляет. Следующий – Хамбл.
– Так, ладно, что тут у тебя за кипеж?
– Так, ничего особенного.
Рисую лысую голову Хамбла. Лысых рисовать легко. А вот знаете, сейчас бы у меня получился тот нижний изгиб Манхэттена. Я смотрю на Хамбла, и он, поднимая брови, говорит:
– Нарисуй меня красивым, ладно?
Я смеюсь и наделяю голову Хамбла индустриальным хаосом. Никаких маленьких жилых кварталов – только промышленные районы с пилорамами, фабриками и барами, где он мог бы зависать и работать. А еще я рисую океан, в честь омываемого со всех сторон океаном Бенсонхерста, где он вырос и где мутил со своими девчонками. Добавляю немного автомагистралей, прорезающих улицы по верху и пересекающихся в каком-то безумном беспорядке: на вид грозно и запутанно, но в то же время мощно и правдиво. Как разум, способный выдать гениальную идею, если его правильно задействовать. Вот и готово, я поднимаю голову от рисунка.
– Ну, вроде ничего, – пожимая плечами, говорит Хамбл.
– Спасибо, Хамбл, – улыбаюсь я.
– Запомни меня. Нет, правда. Когда станешь великим художником или еще кем, пригласи меня на свою вечеринку.
– Договорились, – соглашаюсь я. – А как я тебя найду?
– Ах да, у меня же есть номер! Я буду жить в «Прибрежном раю», это тот же интернат, куда поедет Армелио, только он будет на другом этаже.
Хамбл диктует мне номер, и я записываю его туда же, где Армелио оставил свой.
– Не позвонишь ты, – говорит Хамбл.
– Позвоню.
– Нет, я-то знаю, что пропадешь, и все. Но это ничего. У тебя куча дел впереди. Только постарайся больше не выгорать.
Мы жмем друг другу руки. Следующая за ним Ноэль.
– Привет, крошка!
– Даже не думай меня так называть. А ты это хорошо придумал.
– Хотел сделать для всех хоть что-то, тут все такие классные.
– Ты теперь вроде как знаменитость. И все спрашивают, не твоя ли я девушка.
– И что ты отвечаешь?
– Говорю «Нет!» и ухожу.
– Ну и правильно.
– Ну и что ты тянешь время? Ты ведь уже нарисовал для меня рисунок, только сказал, что не доделал.
Я вытаскиваю нарисованную для нее мозгокарту с парнем и девушкой и пишу внизу свой номер.
– Боже мой!
– Вот теперь готово, – с улыбкой говорю я и, встав и склонившись к ней, шепчу: – Эту я рисовал в два раза дольше, чем остальные. А когда выйду, то нарисую тебе еще, получше…
Она отталкивает меня и говорит:
– Да-да, как будто мне есть дело до твоих почеркушек.
– Конечно, есть, я же видел, как ты на них тогда смотрела.
– Ладно, возьму, но только чтобы тебя не расстраивать.
– Ну и хорошо.
Она наклоняется и целует меня в щеку:
– Спасибо тебе. Правда спасибо.
– Не за что. Кстати, а что ты делаешь сегодня вечером?
– Ну… подумывала зависнуть в психиатрическом госпитале. А ты?
– У меня обширные планы, – говорю я. – Скоро нам принесут кино…
– А, тупое кино про вампиров. Я такое не смотрю.
– Знаю, – перехожу я на шепот. – Но, когда пройдет половина фильма, придешь в мою комнату?
– Ты это серьезно?
– Конечно.
– Но ведь у тебя там сосед! Он же не выходит оттуда!
– Поверь мне. Просто приходи.
– Ты что, собираешься меня полапать?
– Тебе просто обязательно знать? Да.
– Такой прямо честный. Ладно, увидимся.
Я обнимаю ее, она обвивает руки вокруг моей спины, не выпуская мозгокарту.
– А твой номер у меня уже есть, – говорю я.
– Смотри не потеряй, я два раза номер не даю.
Я бросаю на нее вожделенный взгляд, мы отрываемся друг от друга, и она уходит.
Следующий – Бобби.
– Кто это там за тобой?
– Ха! А сам как думаешь? – подает голос Джонни.
– Вставайте вместе, нарисую обоих сразу.
– Класс, – говорит Бобби, вставая сбоку. Джонни встает рядом с ним, и я начинаю выводить в едином очертании контуры их всклокоченных волос и мешковатой одежды.
– Он что, рисует нас, что ли? – спрашивает Джонни, обращаясь к Бобби.
– Стой тихо, ладно?
– А что, парни, где вы раньше обычно зависали? – спрашиваю я у Бобби, не поднимая глаз от рисунка. – Ну, тогда, когда были мусороголовыми?