– Да, я был на похоронах, и что? Это преступление?
– Как знать, как знать… Вы же слышали музыку. «День-деньской колеса крутятся…» Если мне не изменяет память, это квалифицируется как «агрессивное или непристойное поведение на похоронах», хотя можно приравнять и к взлому: кто-то взломал гроб и положил туда будильник. Вам что-нибудь известно об этом?
– Нет.
– Однако вы видели, что произошло?
– Да, конечно.
– Эта песня о чем-то вам говорит?
На мгновение глаза Гудвина превратились в два бездонных колодца отчаяния.
– Она была на похоронах Тимми, – прошелестел он. – Его любимая песенка.
Даже Готорн заколебался, но лишь на секунду, и тут же ринулся в атаку:
– Так зачем вы туда пошли? Чего ради ходить на похороны к женщине, которую ненавидишь?
– Именно потому, что ненавижу!
Гудвин покраснел; тяжелые густые брови подчеркивали гнев.
– Эта женщина своей глупостью и небрежностью убила моего сына, восьмилетнего мальчика, и превратила его брата, нашего солнечного зайчика, практически в овощ. Она разрушила мою жизнь! Я пошел на похороны, чтобы увидеть, как ее зарывают в землю, – я надеялся, что это принесет мне облегчение.
– Ну и как, принесло?
– Нет.
– А смерть Дэмиэна Каупера?
Готорн напоминал теннисиста, подающего мяч через сетку: та же пружинистая энергия, сосредоточенность.
– Вы думаете, я его убил? – фыркнул Гудвин. – После похорон я пошел прогуляться: сперва по Кингс-роуд, затем вдоль Темзы. Да-да, знаю, очень удобно: никаких свидетелей, никто не подтвердит мое алиби. Но с чего мне желать ему смерти? Не он же вел машину!
– Мать скрылась с места происшествия, чтобы его защитить.
– Это ее решение, трусливое и эгоистичное; сын тут ни при чем.
Я мыслил в том же ключе: у Алана Гудвина имелась веская причина убить Дайану Каупер, но не было повода распространять месть и на сына.
Оба умолкли ненадолго, словно боксеры на ринге между раундами, затем Готорн снова вступил в бой:
– Вы ходили к миссис Каупер.
Гудвин помедлил.
– Нет.
– Не лгите, я знаю, что вы были там.
– Откуда?
– Миссис Каупер рассказала сыну. Судя по его словам, вы ей угрожали.
– Ничего подобного! – Гудвин осекся и вздохнул. – Ну ладно, ходил. Не вижу смысла отрицать. Недели три-четыре назад.
– За две недели до ее смерти.
– Я скажу вам, когда это было, – через две недели после того, как Джудит попросила меня съехать. Мы окончательно осознали, что наш брак нельзя спасти. Тогда-то я и пошел к миссис Каупер. Мне пришло в голову, что она поможет, причем с радостью…
– Поможет? Каким образом?
– Деньгами, как еще! – Гудвин снова вздохнул. – Ладно, я расскажу, и знаете почему? Потому что мне уже все равно. У меня больше ничего не осталось, фирма летит к чертям. Компании больше не хотят тратиться… уж точно не на корпоративные мероприятия. Гордон Браун[25] довел эту чертову страну до ручки, а новые власти вообще ни черта не смыслят. Теперь все затягивают пояса, и такие, как я, первыми двигают на выход.
С Джудит тоже кончено. Двадцать четыре года вместе… Однажды ты просыпаешься и вдруг понимаешь, что не можешь находиться с человеком в одной комнате, – по крайней мере, она так говорит. – Гудвин указал на потолок. – Наверху крошечная квартирка – здесь я теперь и живу. Мне пятьдесят пять лет, а я варю яйца на единственной конфорке или приношу бигмаки в бумажных пакетах – вот до чего я дошел… С этим я еще могу смириться, мне все равно. Знаете, что самое обидное? Знаете, зачем я обратился к этой женщине? Мы теряем дом, наш дом в Харроу-он-Хилл – нет денег на выплату по закладной. Черт бы с ним, но там живет Ларри. Ему там хорошо, спокойно; это единственное место, где он чувствует себя в безопасности.
Гудвин гневно блеснул глазами.
– Если бы я мог хоть как-то его защитить, я бы пошел на все! Вот поэтому я проглотил гордость и заявился к миссис Каупер. Я думал, что она поможет – живет в шикарном особняке в Челси; сын в Голливуде зарабатывает целое состояние, судя по тому, что пишут в газетах. Я думал, вдруг у нее найдется хоть капля порядочности и она захочет как-то возместить нам ущерб, помочь…
– Ну и что, помогла?
– А сами-то как думаете? – фыркнул Гудвин. – Попыталась захлопнуть дверь у меня перед носом, а когда я все-таки вошел, угрожала вызвать полицию.
– Вы что, вломились силой? – уточнил Готорн.
– Я убедил ее выслушать меня. Я не угрожал… Да я чуть ли не на колени встал, выпрашивая десять минут ее времени!
Он помолчал.
– Я всего лишь хотел попросить в долг. У меня наклевывалась парочка вариантов, я вполне мог бы еще протянуть… Нет, куда там! И слушать не хотела! Не представляю, как человек может быть таким черствым, таким бездушным… Попросту велела убираться. Так я и сделал. Сто раз пожалел, что вообще пошел, – вот до чего я опустился…
– А в какой комнате происходил разговор?
– В гостиной, а что?
– Во сколько?
– Где-то в обеденное время.
– Значит, шторы были подвязаны?
– Да… – Гудвина явно озадачил вопрос.
– А откуда вы знали, что она будет дома?
– Я и не знал. Просто зашел наугад.
– А потом отправили ей письмо.
Гудвин помедлил лишь секунду.
– Да.
Готорн достал из кармана пиджака записку, которую ему дала Андреа Клюванек. Я совершенно о ней забыл – столько всего произошло за последнее время.
– «Я наблюдал за вами и знаю, что вам дорого. Вы за все заплатите, обещаю», – прочел он. – Вот вы говорите – не угрожали, а это, по-вашему, как понимать?
– Я просто вышел из себя, надо было спустить пар.
– Когда вы отправили письмо?
– Я не отправлял, сам принес.
– Когда?
– Девятого, в понедельник.
– В день ее смерти!
– Я не заходил в дом, сунул в почтовый ящик.
– Во сколько?
– Не помню. После обеда. Может, часа в два.
– «…Знаю, что вам дорого» – что вы имели в виду?
– Да ничего! – грохнул кулаком по столу Гудвин. – Всего лишь слова. Поставьте себя на мое место! Глупо было вообще идти к ней, глупо было писать записку… Когда людей загоняют в угол, они часто делают глупости.
– У миссис Каупер был кот – серый такой, персидский. Случайно, не видели?
– Не видел я никаких котов! Все, мне больше нечего сказать. Вы так и не предъявили удостоверение, я вообще не знаю, кто вы. Уходите!
В соседнем кабинете зазвонил телефон – единственный звук, который мы услышали с тех пор, как вошли в здание.
– Когда вы съезжаете отсюда? – спросил Готорн.
– Срок аренды заканчивается через три месяца.
– Хорошо, мы знаем, где вас найти, если что.
Мы прошли через пустой офис и вышли на улицу, под дождь. Готорн сразу же закурил.
– Завтра я еду в Кентербери, – неожиданно объявил он. – Ты как?
– Почему в Кентербери?
– Я отследил местонахождение Найджела Уэстона.
Я попытался вспомнить, кто это.
– Судья, – пояснил Готорн. – Тот самый, что выпустил Дайану Каупер на свободу. А потом заскочу в Дил. Тебе не помешает проветриться, Тони.
– Ладно.
На самом деле мне вовсе не хотелось покидать Лондон. Меня затягивало на незнакомую территорию (во всех смыслах), и Готорн в качестве проводника отнюдь не прельщал.
– Тогда до завтра.
Мы разошлись в разные стороны, и только в конце улицы я вспомнил, что забыл задать один вопрос. Алан Гудвин утверждал, что рад смерти Дайаны Каупер, однако на похоронах он плакал – то и дело подносил платок к глазам. Почему?
И еще: он сказал, что ходил в суд на слушание…
И тут я понял, что Готорн упустил важный момент. Она все время маячила у нас перед глазами – причина, по которой должны были умереть оба, и мать, и сын, и это сразу объясняет, кто убийца. По сути, все очевидно.
Теперь я уже сам предвкушал завтрашнюю поездку: наконец-то перевес на моей стороне!
16. Инспектор Мидоуз
Теперь, когда впереди смутно замаячили финальные страницы, я понял, что мне не хватает второго плана. Пора перекинуться словечком с инспектором Чарльзом Мидоузом.
Это оказалось довольно просто: я позвонил в городскую полицию, назвал его фамилию, и нас тут же соединили. Сперва, когда я представился и объяснил цель звонка, Мидоуз принялся изобретать всяческие увертки и повесил бы трубку, если бы я его банально не подкупил: предложил выпивку и пятьдесят фунтов за час времени. В конце концов Мидоуз согласился, хотя у меня создалось впечатление, что он и так бы пришел: грех упускать возможность посплетничать о Готорне.
Мы встретились тем же вечером в «Граучо». Мидоузу удобнее было в центре Лондона, и я решил произвести на него впечатление частным клубом со знаменитой клиентурой, тем более что там я точно смогу раздобыть столик.
Мидоуз опоздал на десять минут. К тому времени я уже оккупировал тихий уголок наверху. К моему удивлению, инспектор заказал мартини с водкой. В его лапище хрупкий коктейльный бокал смотрелся нелепо. Три глотка – и ему уже понадобилась добавка.
У меня была заготовлена куча вопросов, однако Мидоуз начал первым. Как я познакомился с Готорном? Зачем пишу о нем книгу? Сколько он мне заплатил? Я рассказал, как было дело, и дал понять, что мы с Готорном отнюдь не друзья и у меня имеются насчет него некоторые сомнения.
Мидоуз расплылся в улыбке.
– У такого человека, как Готорн, друзей много не бывает. Доводилось мне прятать за решетку воров и насильников, куда более популярных в обществе.
Я рассказал ему о том, как мы с Готорном вместе работали над сериалом «Несправедливость» и о дальнейших контактах, умолчав о встрече на литературном фестивале, склонившей чашу весов.
– Идея показалась мне интересной. Я много пишу об убийствах, но таких, как Готорн, еще не встречал.
Мидоуз снова улыбнулся.
– Таких, как он, раз-два и обчелся, слава богу.
– А почему, собственно, вы его недолюбливаете?