Хорошо, пусть таких больше нет. Жаль, нельзя даже посмотреть на Скорфуса, летящего надо мной. Он не может составлять мне компанию по-настоящему – сев, например, на плечо или двигаясь параллельно. Поэтому он там, в небе, достаточно высоко, чтобы не вызывать вопросов, но все равно я словно чувствую его – чувствую, и мне легче. Я улыбаюсь шире, еще чуть-чуть прибавляю шагу. Не бежать, нет. Небрежность и спешка чреваты тем, что к стопе прилипнет особенно настойчивый уголек. Так ты точно получишь ожог.
Жрецы поют – рыже-красные хитоны похожи на пламя в густой ночи. Недвижные глаза, могучие голоса, я могла бы коснуться лиц, если бы отпустила корзину и раскинула руки. А гости там, впереди, смотрят – с помесью любопытства и сочувствия. За столами собрались далеко не любители такого зрелища, как «жареная принцесса», многие страшно боятся сбить меня лишним движением; другие же не сомневаются, что я собьюсь сама. Я не была на чужих коронациях, но, насколько знаю, просто пройти по раскаленным углям и пройти по ним без повреждений – разные вещи. Когда ты закончишь, никто не будет тебя проверять; твоя главная задача – дойти.
Папа говорил, что сбился в какой-то момент с шага и настроя, не нашел ритм снова, чудом не уронил корзину – и не сплясал только потому, что не мог опозорить маму, следившую за ним из-за стола. Он дошел с гордо поднятой головой, но когда сел, все губы его были искусаны, а ноги в волдырях, заживавших потом пару месяцев. Мой бедный папа… он всегда был сильным.
И на него давила пришлость. Могу себе представить.
За мной наблюдают десятки, если не сотни глаз, но я хотела бы смотреть в одни. Хорошо, звучит слишком безнадежно, но правда – бирюзовый взгляд Эвера, которого я, как и Клио, Ардона и Рикуса, посадила с собой за один стол, поддерживает меня, пусть я не могу его различить. Лишь понимаю: вон он, там. Иди, Орфо. Иди. А если еще качнешь волосами на этой высокой ноте – будет красиво. Шаг. Шаг. Дыши.
До столов, ломящихся от еды, немного – и я еще ускоряюсь по мере того, как рванее становится кастаньетный ритм и отрывистее – хвалы Зирусу. Рикус украдкой помахал мне уже несколько раз, хотя это не принято; Клио, сильно волнуясь, грызет ногти, хотя это невежливо. А Ардон, судя по кувшину, который они с Эвером возле себя поставили, уже готовится тушить мои ступни в случае чего. В кувшине наверняка молоко со льдом.
Почему-то думаю о том, как несправедливы наши обычаи – ведь даже если бы у меня был муж, испытание мы проходили бы порознь, по очереди. Как мама с отцом. Как все наши предки, женившиеся и выходившие замуж уже после коронации; как родители Клио. Как Лэлэйя и Арэстэс, коронованные вместе. Разве не глупо? Почему коронуемым вместе нельзя пройти по углям рука об руку? Впрочем, жрецы объяснили все очень просто:
«Вдвоем сложнее. Чужой шаг всегда отвлекает».
Может, и так. Я точно думала бы, не споткнется ли мой партнер. Посматривала бы на его носки и пятки, невольно подлаживалась бы, чтобы не отстал и не опередил. И наоборот – у него наверняка в какой-то момент возник бы соблазн избавить меня от испытания, просто поднять на руки и нести…
Проклятие. Я ведь представляю рядом конкретного партнера, представляю даже, каково быть на его руках и какие болезненные ожоги он получил бы от нашего двойного веса. Шаг. Шаг. Уголек едва не попадает на незащищенную верхнюю часть ступни, я избегаю этого чудом и сжимаю челюсти, натягивая на губы улыбку и понимая, что раскраснелась от жары.
Не только от этого. Я представляю рядом Эвера.
Рыжих огненных глаз впереди уже почти нет. Дорожка обрывается в пяти шагах от первого стола, и как же прохладна вечерняя росистая трава. Шаг. Зубы можно разжать. Корзина чуть не падает – руки прошивает дрожь. Но я вдыхаю полной грудью и говорю:
– Слава Зирусу. Слава Арфемису. Слава Святой Горе!
– СЛАВА! – откликаются за спиной жрецы, и от голосов их дрожит листва на деревьях.
– Слава! – скандируют и гости, не сводя с меня глаз.
Когда я опускаю корзину с тяжелым выдохом, когда кастаньеты, дав последнюю череду ликующих ударов, смолкают и смолкают зычные певчие голоса, Эвер привстает. Не он один: вскакивает Клио, встают многие в делегациях, поднимается даже Орлиное Ребро в Белом Песке – высокомерный вождь красного народа, прибывший последним, сегодня днем. Он наблюдает за мной мерцающими закатными глазами, с любопытством исследователя, но и не без уважения. Похоже, он, как и многие, не надеялся, что я пройду.
Но я прошла. Прошла! Только теперь, вместо ударов ракушек и переливов хора слыша возбужденный гомон, я это понимаю. Спохватившись, бегло проверяю пятки и места между пальцами – чистые, впрочем, боль я бы почувствовала сразу. Наконец могу выдохнуть уже по-настоящему, одарить всех настоящей улыбкой и даже помахать. Подумаешь, угли. Не самое страшное в моей жизни. Хотя ощущение – будто под пятками поселились блуждающие огоньки и словно бы… вполне сдружились с моей душой? – необычное. Может, во всех этих ритуалах очищения и правда живут частички божественной силы, которые я должна впитать?
– Будьте, – громко говорю я последнюю формулу, – мне свидетелями.
Я чиста. Ну… хоть в чем-то.
Гости медленно садятся на места: убедились, что я в порядке. Обвожу столы взглядом – они расставлены полусолнцем, где центральный «луч» – мой стол, справа идут «лучи» столов, за которыми сидят гирийские патриции и нобили, а слева – «лучи» делегатов. Все смотрят, ждут – ведь это не все. Последней, медленнее остальных, опускается Клио; ее горящий испуганный взгляд прикован ко мне: похоже, она до сих пор подозревает, что ноги я сожгла и лишь не подаю виду.
Я улыбаюсь ей, поудобнее перехватывая корзину, – и медленно иду вдоль длинной боковой скамьи, вдоль чужих спин. Клио там, во главе стола, по левую руку от меня между Ардоном и Рикусом, в то время как по правую – Эвер, кир Мористеос и кир патриций по медицине Хиршус. Слева также вся физальская делегация и их стража, а справа Илфокион, несколько токсотов высшего ранга, медики отца и прочие люди, на которых я полагалась все минувшие дни. Я посадила их тут, не смотря ни на сословие, ни на что, кроме заслуг. В последнюю неделю я чуть не сошла с ума и сегодня благодарю всех, кто не дал мне это сделать. Место выделено и Скорфусу – прямо на столе, между Эвером и киром Мористеосом. Он уже приземлился туда и с достоинством вылизывает лапу.
Я подступаю к Клио – и, по-прежнему улыбаясь, вынимаю из корзины яблоко, самое красное яблоко из всех, что там лежат. В наших землях нет яблоневых рощ, лишь немногим меченым садовникам удается вырастить эти капризные фрукты. Чаще их привозят из северных провинций, но это яблоко – с единственной яблони, что выжила здесь, прямо у нас. Я посадила ее восемь лет назад для Лина – он яблоки обожал, – но первые плоды она дала лишь год назад, когда он уже редко что брал из моих рук. Я не скажу об этом Клио, но скажу другое:
– Да умножится наша дружба, эфенди.
Клио, расплываясь в ответной теплой улыбке, принимает дар, трогает мои пальцы. Я слегка кланяюсь ей и иду левее, ловя полные любопытства взгляды. Ну конечно, они ждут. Это важная часть обряда – пронесенную по углям корзину нужно разделить с иноземными гостями. Главе каждой делегации – дать фрукт в знак дружбы и доверия, одарить в том порядке, в каком видится тебе важность отношений с той или иной страной. Друзьям принято давать фрукты первым, враги получают последние – иногда успевшие помяться от неаккуратной ходьбы. Но я, кажется, донесла все фрукты нормальными. И раздаю я их ровно так, как люди сидят.
Гроздь белого винограда – синекожей Рушди Ша из Хиды, удивленно и приветливо сверкнувшей темными глазами и россыпью приклеенных ко лбу страз.
Спелый инжир – Орлиному Ребру в Белом Песке, снова приподнявшемуся мне навстречу и блеснувшему в полумраке серебристой птицей на смуглой щеке.
Три золотистых абрикоса – улыбчивому старику Лу Цинь из Ийтакоса и второе спелое яблоко – его маленькой внучке, ерзающей рядом.
Постепенно я одариваю всех глав делегаций и, поняв, что фрукты остались, решаю замкнуть круг. Обхожу столы справа, раздавая яблоки и апельсины, виноград, инжир и абрикосы патрициям и военачальникам. Корзина была тяжелая, и вроде бы я примерно рассчитала все. Да, фруктов хватает. В последний раз я ныряю в корзину, уже стоя возле Эвера. Ирония… в моих руках большой, немного надломившийся от спелости гранат.
Я смотрю поднявшему голову Эверу в глаза, стараюсь улыбнуться – но вспоминаю то, что вспоминать сейчас не стоит. Скорее всего, он видит это в моем взгляде. Потянувшаяся к гранату рука дрожит, но уже через секунду крепко, уверенно сжимает мою кисть.
«Все в порядке. Это вовсе не я вчера пропустил дипломатический ужин. Не я лежал поверх покрывала на кровати и смотрел в потолок пустыми глазами, пока за окном сгущались сумерки. Не в меня удалось впихнуть в качестве хоть какой-то еды всего пять-шесть виноградин».
Я оставляю ему гранат, отнимаю руку – и демонстративно швыряю корзину себе за спину, на самый край берега пруда. Это тоже часть ритуала: показать, что она пуста, что ты ничего не припас себе и готов отказаться от всех благ во имя других. Гости аплодируют. Снова начинается тихая музыка, уже без пения. Жрецы покидают нас: вдоль меркнущих углей уходят пламенным строем в сторону главных замковых ворот. Как всегда, подчеркивают непричастность к королевским делам, даже дать им фрукты было нельзя – а ведь я благодарна. За то, что два месяца терпели мое каменно-унылое лицо. Давали советы, какие могли. Спокойно стояли рядом, когда, в очередной раз охваченная ужасом смерти, я просто упала лицом в снег Святой Горы и решила полежать, хотя следовало лишь благоговейно умыться им и съесть немного. Да много за что, я была… мягко скажем, сложной коронуемой особой. Но увы. Мне не поблагодарить ни одного из них даже простым «Спасибо от всего сердца, такой-то». У жрецов Святой Горы нет имен и ничего, что бы их заменяло, кроме безликого «кир святейшество».