– Горожане допущены на коронацию? – Не знаю, почему я спрашиваю это у Илфокиона. Может, просто вижу: он тоже напряжен и, вероятно, мы думаем о схожем.
– Да, принцесса, – отзывается он, медленно отводя взгляд от россыпи мандариновых деревьев на одной из крыш. – Все верхние десять рядов Глизеи отданы народу.
Глизея – и есть центральная площадь Гиргамоса, точнее, ее ядро. Как и почти все прочие наши площади, она не возвышается над городом, а выкопана, точнее, выбита в нем; напоминает яму или бассейн, окруженный рядами таких же выдолбленных в вековом камне ступеней. Глизея огромна. В такой яме поместился бы, конечно, не весь наш замок, но половина – точно.
На – или в? – Глизее проходят все важные для Гирии церемонии, празднества, спортивные игры вроде боев-гладиарий и танцев-гестиарий. Здесь короновались мои родители и все до них. Здесь объявили, что мы начинаем войну и что мы ее заканчиваем. Здесь зачитывали приговоры провинившимся патрициям и вручали награды тем, кто совершал подвиги.
Илфокион прав, люди встречают нас уже на подходе к Глизее. Они окружили ее не то чтобы толпой, но несколькими большими кольцами, и уже токсоты вялыми окриками и предостерегающим лязганьем щитов сдерживают напор любопытных. Сидячие места, те самые десять рядов, заняты – а это те, кому мест не хватило. Странно, но я чувствую… нет, не радость, скорее облегчение, только теперь понимаю, как неуютно было идти по онемевшим улицам. Несмотря на все детские страхи, наверное, я бы предпочла, чтобы горожане были всюду. Чтобы кричали и приветствовали меня. Так было прежде, я знаю по рассказам родителей, именно это они обещали в детстве Лину: «Когда ты с друзьями выступишь на коронацию к Глизее, народ от замковых ворот и до самой площади будет бросать к вашим ногам цветы». Мне отец не обещал ничего, да и Лин, пока был жив, уже не ждал приветливых, довольных толп. Люди Гиргамоса заполоняли улицы лишь в редкие дни Раздачи Слонов – так зовут ритуал избавления от ненужных подарков, привозимых ко двору. С очень давних времен, когда юным Иникихару и Эагре правда пришлось искать достойный приют подаренному Хидой слоненку.
На спуске к трибуне светлоглазый поджарый мальчишка, поднырнув под локтем могучего токсота, быстро протягивает мне букет из трех мандариновых ветвей с плодами. Щербатые белые зубки блестят в улыбке, улыбаются и почти все вокруг, так что я, покорившись, беру мандарины – и быстро вручаю Илфокиону. Тот награждает меня сердитым взглядом, но принимает, передает кому-то еще, после чего подступает ко мне вплотную и сжимает горячими пальцами плечо.
– Ну что ж, принцесса.
Я не знаю, чем он хотел закончить. «Удачи»? «Не упадите»? «Славно, что вас еще не убили»? Второй целер, идущий по другую руку, тоже опускает на мое плечо ладонь; передний и задний немного смыкаются. Боятся, что со мной что-то случится именно здесь. Зря. Уверена, идеальной мишенью я была там, на пустых улицах, с заросших крыш которых так удобно стрелять по движущейся колонне. И все же я распрямляю спину, вздергиваю подбородок.
– Ну что ж, кир Илфокион, приветствуйте идущую на смерть.
Ему определенно не нравится мой юмор, он кривится, будто я сунула дольку лимона ему в зубы. Я и сама не в восторге от себя, разве не пора лишний раз повторить: на моей стороне Скорфус, Эвер, отец, физальцы, у меня все шансы сойти с трибуны живой и королевой! Но, проклятие… чем ближе я к монолитному возвышению, где уже стоят несколько патрициев, два послушника и верховный жрец с массивным продолговатым ларем в руках, тем сложнее концентрироваться на этой надежде. Она – лед, тающий на пустынном солнце. Я сглатываю. Кошусь на мандариновый букет, который несет теперь молоденький целер за моей спиной. Может, оторвать один фрукт? Во рту сухо, в горле тоже.
Я не успеваю решить: жрец, заметив нас, кивает послушникам. В следующий миг они трубят – все в те же роги-раковины, которые у нас используют при каждом удобном случае. Рев пронизывает солнечный воздух, у меня постреливает в ушах от гулкости. Конвой расступается – и остается лишь подняться по шести высоким выщербленным ступеням, первой среди всех. Я делаю это – и одновременно кто-то начинает подниматься по противоположной лестнице, там, у жреца, послушников и патрициев за спинами. Спотыкаться нельзя, тянуть шею тоже. Я держусь.
Но я точно знаю: это Эвер, которого привел свой наряд целеров.
Он в белом, идеально причесан, но ветер легко играет прядями его волос. Солнце бьет в глаза так, что тораксы сопровождающей стражи слепят гравированными лозами и соцветиями; сияют наручи и мечи. Сам Эвер безоружен. Из украшений на нем ничего, кроме тонких колец на средних фалангах пальцев и знакомых гвоздиков, тоже поблескивающих издали, а по вороту физальской рубашки змейками вьются две голубые волны. Больше – ни капли цвета. Белым кажется и лицо, от этого горло сильнее пересыхает. Эти круги под глазами… слабые, нестрашные, но, скорее всего, потому, что кожу массировали. Ее массировали и мне, пока в волосы впитывался бальзам, – массировали с укоризненными причитаниями, что я пренебрегаю отдыхом. Но никакой массаж не способен до конца скрыть ночь без сна или ночь сна прерывистого, тревожного.
У него опять были кошмары?
Эвер улыбается мне взглядом, только им – и я заставляю себя перестать. Не надумывать, не поддаваться мрачным фантазиям, не задавать мысленных вопросов – не сейчас. Сейчас нас ждет важное, что-то, после чего мы наконец станем свободны: может, друг от друга, а может, просто так, не знаю, не хочу знать. Так или иначе, тревожное ожидание кончится.
Чтобы не таращиться на Эвера во все глаза, оборачиваюсь – посмотреть, кому достался первый ряд Глизеи. В сердце пробивается немного облегчения: Клио, Рикус, Ардон здесь, и ближе других делегатов. Я только что прошла мимо них, просто не повернула голову, не взглянула за плечо Илфокиона. А вот они следят за мной – и уже заулыбались, поняв, что я их заметила.
Шнурок с монетой Рикуса я надела как браслет – не очень красиво, но лучше, чем вешать на шею, где сияет легкое украшение из оливковых ветвей. Монета и бирюзовое кольцо – все на одной руке, той же, где метка волшебницы. Может, стоило уравновесить удачу, надев что-то на правую, но уже нет смысла. Тем более во второй руке будет Финни.
Она уже возбужденно звенит, подрагивая и кидая мне в глаза серебристое солнце, – чувствует всеобщее внимание, вот же заносчивая железка! Не лучше Скорфуса. Скорфуса… Почувствовав холодок в пальцах, холодок по спине, холодок в сердце я новым взглядом окидываю гостей. Сопровождавшие уже почти расселись, но меня интересуют не они. На первом ряду, рядом с Клио, я нахожу то, что просто не могли сюда не принести, ведь это был мой отдельный приказ, о котором я не забыла бы ни за что на свете. Пухлая подушка лежит, свесив со скамьи серебристые нитяные кисти уголков. Она пуста. Сама понимая, что не должна, что это выглядит странно и скоро мое замешательство станет неуместным, я тяну шею, ловлю взгляд Клио. Наверное, мне удается задать вопрос глазами: она, тоже кинув взгляд на подушку, легонько жмет плечом.
– Принцесса…
Стража уже опять рядом, и Илфокион, конечно, первым заметил неладное. Впрочем, и жрец, с которым уже поравнялся Эвер, переминается с ноги на ногу, озадаченный моим топтанием на краю трибуны. Да и кир Мористеос, держащий в руках тяжелую темную книгу, чуть хмурит брови, перешептывается с остальными тремя верховными патрициями.
– Да. – Это стоит усилия. – Идем.
Расправляя плечи, я сама слышу хруст позвонков. Медленно снимаю с пояса Финни – и, отщелкнув пряжку, передаю сам пояс одному из солдат. Опять кусаю изнутри щеку: боги… боги, мне ведь стоит разозлиться, обидеться. Это слишком. Может, Скорфус проспал, заночевав где-то в другом месте – например, у отца? Может, носится где-то, охотясь на птиц? Может…
Я оборачиваюсь снова. Подушка похожа на раздавленную медузу, внутри которой плещется ночь. Неважно. Нет. Он сделал намного больше, чем должен был. Он ни за что бы меня не подвел. Может, ему отчего-то опять стало дурно, например он опять чего-нибудь переел? Я его обязательно найду. Скоро. И поздравлю с тем, что он теперь королевский кот.
Я пересекаю трибуну и останавливаюсь примерно в центре – в шаге от жреца, держащего ларь, в шаге от чинно замершего рядом Эвера. Патриции стоят еще чуть в стороне, я пробегаю взглядом по их лицам. Кварта. Четверо высших. Патриций границ и связей, патриций защиты и нападения, патриций здоровья и благоденствия, патриций финансов. Все сосредоточены, смотрят на меня, возможно репетируя дальнейшее в мыслях. Каждому предстоит взять с меня свою клятву, каждый откроет священную книгу Правителей на своей странице.
Жрец кивает себе за спину – и послушники снова трубят во все явно могучие легкие. Гвалт, всколыхнувшийся было на скамьях, стихает, голоса исчезают стаей вспугнутых птиц. Люди смолкают, многие – особенно те, кто выше, – уже ерзают и тянут шеи, привстают. Ведь есть кое-что, что они могут увидеть только сегодня. И это не будущая королева.
– Мы все здесь, – зычно, так, будто что-то усиливает каждое его слово, произносит жрец. Он совсем седой, но на лице мало морщин; глаза еще более темные, синие и пронзительные, чем у меня. – И день этот светлый. Так начнем же!
Я стою против него, но он глядит на ряды поверх моего плеча. Я же смотрю поверх его – на людей, к которым он спиной. Зачем-то пытаюсь представить себя там, на скамьях, а не здесь, внизу. Где бы я предпочла очутиться, чье лицо видеть? Принцессы? Или служителя богов? Впрочем, что гадать? Скорее всего, я смотрела бы на Эвера, просто не смогла бы не смотреть.
Он стоит молча, застыв – и тоже смотрит за мою спину. Когда я вглядываюсь в его глаза, он не реагирует – словно меня нет, ведь мы не должны выдать ничего лишнего. Когда вглядывается он, я отвечаю тем же. Церемония незыблема. Как стоять, куда глядеть, что говорить и в каком порядке – все расписано, все, и правила должны быть соблюдены во избежание бед. Лишнее движение, лишняя улыбка – все может разозлить богов, привлечь их внимание к ненужному. Ведь что для нас церемония, для них – суд.