Я… мы… так или иначе, виновны. И должны это скрыть.
Поэтому лишь на новом величественном возгласе: «Сегодня принцесса станет королевой!» – я оживаю, позволяю себе поднять руки: одну – с растопыренными пальцами, вторую – с мечом. Мое лицо видят лишь люди за спиной жреца, и уверенная, что это неправильно, я хочу хоть немного повернуться, но трибуна начинает медленно вращаться сама, с нами всеми вместе. Невероятно: она ведь казалась выдолбленной в каменном дне Глизеи, а не установленной здесь! Впрочем, наверняка мне говорили про тайный механизм, управляемый… снизу? Да, вероятно, трибуну вращают люди где-то там, внизу. Сколько их, насколько им тяжело… Вздрагиваю при мысли об этом. Думаю, что среди них мог бы быть Эвер. Он, судя по застывшим глазам, – тоже.
Я чинно стою с поднятыми руками и легкой улыбкой, пока трибуна не возвращается в исходное положение, – а люди на скамьях все это время приветствуют меня криками. Кто-то скандирует имя, кто-то – титул, кто-то – фамилию нашей семьи. Я чутко вслушиваюсь, не чтобы насладиться триумфом, но чтобы сразу уловить его – голос невидимого врага. Того, кто навредил папе, того, кто вредит нам и никак не попадется страже. Он ведь должен быть здесь. Должен. Готовиться напасть на меня, или хотя бы крикнуть что-то оскорбительное, или…
– Дочь Каператиса, опусти клинок. Дети Гирии, смотрите на подлинный блеск!
Но его нет. Или он затаился.
Я подчиняюсь, даже не задумываясь, – и не только я. На второй фразе Эвер словно просыпается, глубоко вздыхает и с низким поклоном – мне, потом жрецу – тянется к ларю в его руках. Щелкают почти невидимые боковые замки, похожие на когти. Массивная крышка, покрытая узором бесконечных лоз, откидывается, являя взгляду бархат почти такой же синий, как на злосчастной пустой подушке. От параллели мне приходится потратить несколько мгновений на борьбу с тошнотой, с очередным порывом посмотреть на ряды – поэтому любоваться подлинным блеском я начинаю не сразу. Зато посмотрев на него, уже не могу оторвать глаз.
Уборы короля и королевы не разлучают во время церемоний – поэтому ларец и длинный. Два украшения из серебряных ветвей, увенчанных золотой листвой и золотыми же оливками, – одно чуть помассивнее, второе потоньше – лежат рядом, искрясь на солнце. Венец королевы, давно не знавший ничьего чела, явно начищен. Я смотрю на него, вылавливая среди золотых оливок редкие жемчужные, – и холод от кончиков пальцев снова пронизывает все тело. Боги… боги, нет.
Я не должна бояться, но я боюсь; я должна верить, но я… я опять колеблюсь? Обруч этого венка такой тонкий, хрупкий, неужели он правда может раздавить мне череп, неужели способен раскалиться добела и даже раздробленные кости мои изуродовать следами копоти? Сглатываю, точнее, пытаюсь. Снова думаю о мандариновых ветках в руках молодого целера – сейчас тот стоит внизу, у подступов к лестнице. Интересно… а как все они среагируют, если я, например… побегу? Просто сорвусь с места и побегу прочь?
Нет, нет. Пусть я виновата. Я виновата во многом, но я заслуживаю. И я выстою.
– Эти уборы, – снова жрец зачаровывает толпу, его хорошо поставленная речь обтекает меня прохладным потоком, – испокон веков были регалиями Гирии и тем сокровищем, через которое боги доносили до нас свою волю. Эти уборы, – он еще повышает тон, но одновременно делает его теплее, – были и остаются святейшим способом богов сказать: «Я доверяю тебе, Человек». Эти уборы… – Уже тише. Как же хорошо он справляется с этим, он подчиняет зрителей, как детей, заставляя ловить каждое слово. – …стали и нашим способом сказать друг другу то же. «Мы доверяем тебе, Правитель. Веди нас». – Синие глаза устремляются на меня, и я улыбаюсь всеми силами. – Веди нас, Орфо Каператис. И пусть тебя коронует тот, кого ты выбрала. Кому доверяешь ты. Кто тоже доверяет тебе.
Снова короткая волна хлопков и криков. Теперь на меня смотрит и Эвер – как мне кажется, смотрит вечность, две вечности, три. Он пока не прикоснулся к регалиям, он просто стоит со жрецом рядом, снова прямой, сосредоточенный, спокойный… прекрасный. Так он смотрел, когда восемь лет назад папа привел его в мой сад. Так он смотрел раз за разом, когда я угрюмо терла глаза, не желая выбираться из постели или заниматься учебой. Так он смотрел, когда мы раз за разом сталкивались после всех неловких поцелуев и слов. А я…
Шелестят страницы, и я понимаю: ни одной вечности не прошло. От силы пара мгновений.
– Принцесса Орфо, – ко мне громко обращается кир Мористеос. Книга на его широких крепких ладонях дрожит страницами. – Клянешься ли ты блюсти мир и приумножать дружбу со всеми, кого отделяют от нас границы, сухопутные и водные?
Он слегка улыбается. Кольцо в бороде блестит, развевается темно-лиловый плащ. С усилием смотрю в его глаза и тоже возвышаю голос.
– Клянусь. – Все же оборачиваюсь. В этот момент я должна посмотреть на Клио. – И пусть гости будут мне свидетелями.
Подушка все еще пуста, но я не должна думать об этом. Встречаюсь взглядом с Эвером – и его губы чуть дрожат. Он что-то заметил. Но не может спросить, все ли в порядке. Я отворачиваюсь, борясь со слезами.
– Принцесса Орфо. – Это кира Феонора, патриций по финансам. Она не так стара, как кир Мористеос, но тяжелые каштановые волосы тронуты сединой, а вокруг глаз поселилась первая паутина. В ее руках книга не дрожит – она призвала страницы к порядку ухоженными крепкими ногтями. – Клянешься ли ты быть своему дому рачительной хозяйкой, пусть даже и лишена хозяйского клейма, множить богатства и быть осторожной в тратах?
Тут нечего даже оборачиваться. Я медленно приподнимаю запястье, обмотанное шнурком с монетой, как бы показывая, сколь простых вещей мне хватает для счастья. Кира Феонора понимает, улыбается уголком ярко накрашенных губ, верхняя из которых полнее нижней.
– Клянусь. – Формула везде одна, взгляд я в этот раз дарю тем рядам скамей, что простираются от меня справа. – И пусть гости будут мне свидетелями.
Книга снова переходит из рук в руки – и кир Герасклепий, патриций по здоровью и благоденствию, шелестит страницами. Он обращается с ними бережно, как с хрупкими костями пациента, а водянисто-зеленым, рассеянным взглядом словно пытается подбодрить меня. Он добр. А еще он очень чувствителен; в годы мора я не раз видела его оплакивающим мертвецов, особенно медиков, трудившихся в его личной больнице. Наверное, сейчас он видит мою тревогу и грусть так же хорошо, как часто видит недуги. Наверное, ему меня жаль.
– Принцесса Орфо. – Даже его голос мягче, хотя и не тише прочих. И в нем есть мелодия. – Клянешься ли ты превыше всего ценить жизнь и здоровье своих людей?
Легкий порыв ветра задевает меня по волосам. Я не отвожу взгляда от кира Герасклепия, но думаю об Эвере, о его мечте – тоже лечить людей. О том, сколько раз там, в Подземье, он, точнее Монстр, предал эту мечту, кого-то убив. Из-за меня. Сжимаю зубы: нет. Думая об этом сейчас, я подвожу всех. Арфемис может меня услышать.
– Клянусь. – Я чуть крепче сжимаю пальцы на рукояти Финни, успокаивающе прохладной, и смотрю вперед. Добавляю, не дав голосу дрогнуть: – И пусть гости будут мне свидетелями.
Все слушают, все молчат – только ветер гуляет между рядов. В какие-то мгновения кажется, что этот ветер закручивается в спираль, вьется вокруг меня дразнящей лисой или стаей ласок, щекочет пушистым хвостом. Это ощущение напоминает разлитую в воздухе магию. Добрую магию, ту, которая могла бы быть благим знамением и успокаивать. Но успокаиваться рано. За последней клятвой последует исход. Я собираюсь.
– Принцесса Орфо…
Книга перекочевала в последние руки, крепкие, смуглокрасноватые. В кире Алексоре роста столько же, сколько в Илфокионе, но лицо его словно выбито в мраморе, и выглядит он как классический театральный герой-воин. Так и есть. Кир Алексор вторым после Илфокиона ослушался маминых приказов в Физалии, только вместо того, чтобы покорно вернуться и служить ей в тылу, сбежал и начал на задворках Гирии собирать сопротивление. Вскоре кира Алексора поймали. В наших подземельях ему вырвали ногти, а его сорванный голос так и не восстановился. Сейчас кир Алексор закашлялся еще на обращении ко мне и вынужден его повторить.
– Принцесса Орфо. – Я смотрю в его усталые блеклосерые глаза, в лицо, обрамленное шапкой светлых кудрей. Физальская кровь в нем сильна даже три поколения спустя. – Клянешься ли ты никогда не развязывать пустой войны, а если ее развяжут против тебя – защищать Гирию до последней капли крови?
Следовать всем правилам, которые нарушила мама. Да. Да.
– Клянусь. – Смотрю на левые ряды. Люди смотрят на меня. Я медленно поднимаю меч, на этот раз совсем ненадолго. – И пусть гости будут мне свидетелями.
Кир Алексор захлопывает книгу – быстро, с громоподобным хлопком. Не знаю, как это выходит – точно и этот звук что-то многократно усилило, разнесло до самых верхних рядов. Гулко. Помпезно. Пугающе. Волна бежит по приподнимающимся, гомонящим людям, волна – по опускающимся передо мной на колени верховным патрициями. Все так же незыблемо стоят только жрец, Эвер и послушники у жреца за спиной. Раковины подняты к их губам. Они готовы трубить. Они трубят, призывая всех снова замолчать.
– Так взойди же на трон, – громогласно произносит жрец. Словно не благословляет. Словно приказывает. – Так коронуй же ее, ты, избранный ее доверием!
Ну вот и все. Не осталось никого, кроме нас, Эвер.
Он делает глубокий тихий вдох, смотря на меня, – а я на него. Ему стоит явного усилия разорвать контакт, снова склониться передо мной и перед жрецом, протянуть руки – и взять хрупкий венец королевы. Он блестит ярче, когда Эвер приподнимает его. Он блестит невыносимо, оказавшись над моей головой. Подчиняясь все тем же формулам и правилам, я говорю, говорю так громко и четко, как позволяют силы, говорю, зная, что и мой голос усилят:
– Доверяю тебе свою королевскую судьбу.
Доверяю тебе все. Доверяю. Доверяю. Прости меня.