Я поворачиваюсь спиной. Перед глазами снова Клио, Рикус, Ардон, другие физальцы, Орлиное Ребро в Белом Песке, посол Ийтакоса с маленькой внучкой, кто-то еще, еще…
Я старательно обегаю взглядом пустую подушку. Я рада, что не вижу Эвера – только чувствую его присутствие за спиной. Мурашками по позвоночнику. Теплом где-то между лопаток и в груди. Сломанным, разрушенным, нежным безмолвием, в котором у самого уха четко звучит:
– Удачи.
А потом холодные ветви из серебра и золота касаются моей головы.
Я не успеваю испугаться – и даже о чем-либо подумать. Не успеваю упасть в темную память о своих или чужих ошибках и вынырнуть из нее, не успеваю ничего, ничего, ничего, а венец уже в моих волосах. И он… просто лежит. Лежит, не давя, даже не теплея. Не пытается меня убить и… почти не чувствуется? Это просто красивый кусочек металла, возложенный легкими руками, кусочек металла, знаменующий десятки и сотни вещей. Например, то, что папа будет жить. Что я смогу сгладить память о маминых страшных ошибках. Что буду жить я сама и… и…
– Да здравствует королева Орфо! – провозглашает за спиной жрец, и люди на первых рядах, знающие, что это одно из правил и одна из их обязанностей, вторят, громче и торжественнее:
– ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЕВА Орфо!
– ДА ЗДРАВСТВУЕТ!
Их крики – то ли волна мне в лицо, то ли отдаляющийся ветер: крепнут, ширятся, разносятся уже по всем скамьям. Первыми начали кричать делегаты и семьи нобилей. Теперь закричали стража и народ, все те, кто на верхних рядах, потом и те, кто толпится вокруг Глизеи. Я чувствую это. Не только слышу, но и чувствую – как сотни, если не тысячи глоток втягивают воздух, как меняют этот воздух на слова, вылетающие птицами. Да здравствует. Да здравствует. Да…
– Да здравствует человечица. Королева Орфо.
Тише. Мягче.
Я не должна этого слышать, вопли слишком громкие, а подушка – больше не пустая, я уже боковым зрением вижу, что не пустая, – слишком далеко. Но я слышу, слышу так, будто Скорфус говорит в моих висках или на моем плече, а потом понимаю, что голос его странно, надтреснуто искажен. Точно это не совсем он. Может, и не он вообще?
– Ваше величество? – меня окликает кир Мористеос. – Ваше…
Скорфус или не Скорфус, кто-то в моей голове заходится смехом, на плечо ложится рука – Эвера? Нет, тяжелее… Я все стою. Я смотрю сейчас чуть левее физальской делегации, смотрю упрямо и сосредоточенно, стараясь не замечать очевидного: Клио, и Ардон, и Рикус тоже встревожены, они ерзают, повернувшись, и повернулись они в сторону прохода.
– Принцесса… – Может, кир Мористеос решил, что я просто пока не привыкла откликаться на новый титул: как животное, должна сначала выучить свежую кличку.
Но дело не в этом.
Монета на размотавшемся шнурке падает в ладонь, ребром врезается в кожу. Я сжимаю ее, чувствуя, как течет пот и как другую руку пронзает жар возмущенной Финни: ее рукоять я тоже стиснула. Но… но…
– Эвер? – Оборачиваюсь. Мне все еще необъяснимо страшно и дурно, смех в голове затих, и я понимаю: мой порыв попросить его посмотреть на подушку неправилен. Но я не могу справиться. Я снова превращаюсь в комок страха, в робкого ребенка. – Эвер…
Но он не слышит. У него медленные глаза. Он смотрит в пустоту над моим плечом. Тоже видит?
– Эвер?
Возможно, он еще не осознал, что все кончилось и больше мы ничем не связаны… если только он этого не пожелает. Возможно, прямо сейчас он делает выбор, тот, который меня уже не убьет, но ранит так, что я долго буду оправляться, если вообще оправлюсь. Ведь это все еще возможно, несмотря ни на что. В груди пережимает. Венец хочется стянуть и швырнуть к ногам, но я справляюсь с собой, молчу и поворачиваю голову вперед сама. Я должна увидеть. Я…
Смотрю. Скорфус сидит на подушке, мерцает золотистым глазом и улыбается мне во все свои сахарные клыки. За его спиной нет крыльев.
В голову снова ударяет шум, разжавшаяся рука роняет меч с четким, громким лязгом. Люди, продолжающие галдеть, почему-то этого не замечают; я все смотрю на Скорфуса, а потом, немного переведя взгляд, замечаю и ярко-красную цепочку следов на ступенях. Капель. Пятен.
Кровь фамильяров цветом напоминает самую дорогую алую краску. Она не темнеет и не густеет, не гниет и не испаряется. Другая подушка, в его корзине, в моей спальне…
Клио тянет к нему руки, но вместо этого прикрывает ими глаза и отшатывается, видимо разглядев спину. Я хочу сделать шаг. Я хочу мотнуть головой, стряхнуть корону и закричать; хочу, чтобы хоть кто-то что-то мне объяснил или все это оказалось просто дурным видением и…
– Эвер. Эвер, подожди!
Сделав несколько шагов вперед, все смотря и смотря на своего неподвижного, неестественно спокойного кота, перед которым уже опустился на колени встревоженный Ардон, я замираю так же резко, как сорвалась с места – в голосе кира Мористеоса не просто тревога, ужас. Остальные патриции тоже что-то говорят наперебой и, кажется, идут ближе. Над трибунами все еще крики, но и их настроение изменилось: ликование сменилось… недоумением? Беспокойством?
В невнятной волне поднимается гребень гнева. Ширится ропот.
– Эвер!
– Эвер, остановись! – это уже кричит жрец, и я наконец оборачиваюсь на отдаляющиеся нетвердые шаги за спиной. – Верни, верни его сейчас же, что ты…
Я оборачиваюсь в миг, когда кир Алексор роняет книгу и бежит по арене вбок. Когда срываются с места послушники – они смотрят на одну и ту же сцену. На Эвера, который в какой-то момент вынул из священного ларя второй венец. Венец короля.
Теперь он медленно, смотря куда-то в толпу впереди, опускает его себе на голову. Руки дрожат, по прокушенной губе бежит струйка крови. Лицо бледное и пустое, вены на шее странно набухли, будто под кожей пускают корни ядовитые побеги.
– Эй, мальчик… – испуганно, ласково начинает кир Герасклепий, делая шаг.
Не слушая, Эвер дает венцу коснуться своих волос. И падает на камни.
Толпа кричит, став уже и штормом, и ветром одновременно. Многие вскакивают, размахивая руками и вопя в страхе, гневе и недоумении. Послушники, замерев по жесту жреца, пытаются усмирить людей трубным гулом, а целеры и токсоты там, у лестниц, никому не дают броситься к нам, увещевают, грозят оружием. Они не пускают даже Клио и Скорфуса, ринувшихся вперед первыми. Все потрясены, я понимаю, ведь самовольно надеть королевский венец – дерзость.
Богохульство и дерзость, сурово караемые, а еще…
А еще иногда это способ раз и навсегда покончить со всем.
– Принцесса! – Не понимаю, кто зовет меня, и мне плевать.
Я все поняла. Поняла, и слезы снова вскипают в глазах.
Он не богохульник. Он предатель.
– Человечица! – Нет, я не отзываюсь даже на близящийся окрик Скорфуса.
Нет, он не предатель… нет, просто я совсем не заслужила того, что жива. Я опускаю глаза.
Венец, как влитой, сверкает у лежащего Эвера на голове, и единственное, что я понимаю, – нужно кинуться к нему и снять, снять, прежде чем металл поймет, что оказался на челе убийцы, если только он еще этого не понял. Прежде чем сожмется. Прежде чем раздавит. Снять и…
– Не трогайте, принцесса! – Трое из патрициев хватают меня одновременно; кир Алексор уже там, с Эвером рядом, наклоняется. – Не трогайте, и…
– ОТОЙДИТЕ! – Я просто кричу, но магия взрывается во мне. Кир Мористеос, кир Герасклепий, кира Феонора – все разлетаются в стороны, как осколки этого взрыва. – Эвер!
Мир смазывается и дрожит блеском доспехов и оружия, ревущими голосами, падающим небом. Я бегу, путаюсь в платье и больно падаю на колени, едва замечаю и это – ведь я упала достаточно близко от белой фигуры, все еще недвижной; от патриция по защите и нападению, нависшего над ним мрачно и… недоуменно. Потянувшаяся рука замерла. Лицо сильнее окаменело.
– Эвер? – тихо зову я.
Наверное, кир Алексор понимает, чего я жду, по ужасу в моих глазах. А может, как и кир Илфокион, с самого начала подозревал, что со спасением от Монстра все не совсем чисто. Так или иначе, он не спешит снимать с чужой головы священный и смертоносный убор. Лишь смотрит, будто не совсем понимая, где оказался.
– Он дышит, принцесса. – Голос наконец заговорившего патриция ровный и лишен цвета. Шаг назад он делает так, будто боится запачкаться об Эвера. Или об нас обоих. – Он жив, да и с чего бы ему умирать?..
Толпа не успокаивается. Стража кричит все яростнее, теснит публику все грубее: предсказать поведение людей, видящих то, что они видят, сложно. Кир Алексор и жрец оцепенели. На лицах остальных трех патрициев, с трудом встающих после моего волшебства, – голый страх, за которым все же пробивается подозрение. Догадка. Готовность задавать вопросы. Они снова медленно обступают нас. Меня и лежащего Эвера. Но больше не решаются меня от него оторвать.
Мне все равно. Я осторожно снимаю венец со своей головы, с его головы…
И закрываю глаза.
Да здравствует королева. Да здравствует милосердие богов, внезапно пощадивших того, кто заслуживал пощады. Или?..
10. Что-то между богом и чудовищем. Эвер
Когда я открываю глаза, тело не подчиняется – будто я камень в бесконечном ущелье, полном камней. Видимо, те, кто принес меня сюда, догадывались, что так будет: даже не связали мне руки. Воздух пропитан запахом лаванды, успокаивающим запахом, от которого сейчас меня мутит. Почему я снова здесь – в своей спальне, которую спешно, сопровождаемый почти почетным караулом, покинул утром? Почему – разве я не должен быть в темнице за то, что осквернил прикосновением венец короля? Почему…
…почему я жив?
Голова разрывается, потолок плывет – все эти бесконечные лепные деревья, фигуры дриад и птиц меж ветвей сливаются. Кровать качается в душных волнах; свет из окна – острые-острые ножи, воткнутые мне в веки; мои виолы – грозные чудовища.
– Привет, двуногий, – отвечают на мой стон боли. – Жив?
Знакомый черный хвост бьет по щеке. Скорфус устроился на тумбочке и, похоже, скучает там давно. Боковым зрением сразу вижу то, что уже видел: с ним, с самим его силуэтом, что-то не так. Все не так. Под его лапами успела натечь лужица крови.