Я же слаб. Слабее слабого. Всегда был.
– Зачем ты смеешься надо мной, ты так мстишь? – все же спрашиваю я, ловя взгляд Скорфуса. Я сдержусь, я ни за что этого не сделаю, но хочется схватить его и встряхнуть или хотя бы сбросить, потому что его горячая тяжесть давит. Или давят слова. – Понимаю, я проявил малодушие. Понимаю, тебе больно за Орфо, и ты зол, и может, вы даже выдумали все это вместе, но поверь, я… – Горло предательски сжимается. Сглотнуть тяжело. – Поверь, я не повторю. Это было помутнение. Я держался прежде и буду держаться дальше. Я…
Он снова бьет меня по щеке хвостом, не когтями, и заставляет замолчать. Во взгляде поселяется что-то страшное, что-то, от чего я подчиняюсь и только опять сжимаю монету. Начинаю садиться, и он, почувствовав движение, плавно перебирается на кровать рядом. Золотой глаз медленно угасает, вся поза словно расслабляется, но когда он вскидывает голову, тон снова не терпит возражений и режет хуже клинка.
– Эвер, тебе лучше принять это сейчас. Сэрпо – твоя мать, а Идус – твой отец. И Орфо… – Тут он запинается. Запинается и делает глубокий вдох, точно собрался куда-то нырять. – Орфо не превращала тебя в Монстра. Она только вытащила то, чем ты являешься, что давишь в себе. Точнее, даже не она. Вся ваша история… она шита паутиной. Ничем иным.
Почему паутиной? Между нами снова повисает тишина, в которой я трясущимися руками тру лицо, а он лежит без движения, смотря снизу вверх. Хвост снова начинает мотаться из стороны в сторону, потом – бить по кровати. Поджав к груди колени, попытавшись вообще сжаться в ком, чтобы хотя бы победить озноб, я неотрывно смотрю в ответ. Все еще жду желчной улыбки и вопроса: «Ну что, как тебе шутка?» – а Скорфус, видимо, ждет, что я снова начну что-то отрицать. Нет. Нет ничего. Я только чувствую, как сгущается вокруг темнота, отнимая мой голос и не принося даже чужих. Пока этого не произошло совсем, я, запнувшись, прошу:
– Объясни. Пожалуйста. Я… хорошо, я все выслушаю.
Скорфус кивает без облегчения, пробормотав лишь: «Постарайся». И продолжает, все бесцветнее и глуше:
– Идус и Сэрпо лишились большей части божественной сути, потому что Подземье неподвластно даже богам. Они стали… тем, что ты наверняка видел, парой похожих на нетопырей тварей, Идус наконец-то взлетел. – Из горла Скорфуса вырывается нервный смешок. – Иронично. Но неважно. Так или иначе, даже в этой тьме они любили друг друга, любили без оглядки и у них рождались дети. Много детей. Ты наверняка встречал их?
Он смотрит. Ждет. Я не киваю, но смыкаю ресницы – и вижу всех их перед глазами.
Огненный дух с лицом старика и руками-плетьми. Водная змея с петушиным гребнем, замораживающая взглядом. Серый младенец с щупальцами вместо ног и пастью на пол-лица. Девушка, вся спина которой – шевелящиеся внутренности. Юноша, очень похожий на меня, но с зеленой кожей и неразвитыми стрекозиными крыльями. Они все и многие еще были там, в пещерах, в основном в самых глубинах и в гранатовом саду. Исчезали. Появлялись новые.
– Встречал. – Тон Скорфуса утвердительный. Я снова смотрю на него. – Встречал и, может, даже чувствовал, что всех вас что-то связывает. Это сложно не почувствовать. – Киваю. Я ненавижу себя за это, но не могу не кивать. – Двуногий… мне жаль. Мне очень жаль, что я не знал этого, когда мы тебя вытаскивали. А ведь я не знал. Я тоже знаю далеко не все.
На этот раз ему, похоже, нужно время, чтобы собраться. Он снова трет лапой морду, мотает хвостом. Я смотрю на его черный силуэт, а потом прячу лицо в колени. Мне тошно. Тошно настолько, что я не могу найти ничего разрушающего его… предположение? Ведь это просто предположение, не может быть иначе. Он ищет объяснение, почему я не погиб. Ищет так глубоко, куда никто не заглядывал. По крайней мере, из людей. По крайней мере…
– Они сказали мне, когда я заснул, – почти шепчет он. Я с трудом поднимаю глаза. – Боги. Прочие. Сказали, что не покарали меня потому, что чувствуют вину; потому, что любая помощь отродь… – он ищет слово, – порожд… потомкам… Идуса и Сэрпо для них ценна. Но если я оступлюсь где-то еще или сболтну лишнее, будет хуже. И я… – снова звучит его невеселый смешок, – я оступаюсь. Осознанно и с разбегу. Вот так, ясно?!
Я не успеваю ответить: он крупно вздрагивает, совсем как я недавно.
– Ясно?! – повторяет в пустоту, точно помутившись на миг рассудком, тоже как я.
Снова по-человечески морщится, мотает головой. Глаз вспыхивает ярче, опять тускнеет, и вдруг он вспрыгивает обратно на тумбу, подняв кровавые брызги. Я слежу за ним. Он сейчас будто актер на сцене, даже его речь опять становится другой – более четкой, выверенной и проникновенной. Обращенной… не только ко мне?
– Слушай, потому что время бежит, Эвер. Слушай. У богов, которые стали монстрами, уже не могут рождаться боги. Но остатки их сути еще тлеют, поэтому просто монстры у них рождаться тоже не могут. У них рождается только что-то среднее. Это люди. Точнее, что-то, что можно хотя бы приблизить к человечьей ипостаси и отпустить на свободу из темноты.
– Отпустить… – бездумно повторяю я. – Но зачем? С чего?
Скорфус смеется невесело, если не сказать страшно. И понижает голос.
– Затем, что иначе они довольно часто забывают, кто вы. И иногда сами съедают вас.
Он и сам вздрагивает от этих слов. Молчит. А я впустую силюсь вспомнить, хоть что-то вспомнить, первый осознанный миг из детства. Сколько мне было, два, три, пять? Что я делал? Что видел? Где жил? Все, что отпечатывается в памяти, – корабль, где меня везли на рабский рынок. Как кого-то били девятихвосткой, но не меня. Как про меня… про меня же?.. говорили: «Вырастет очень красивым». Но где меня взяли, где моя мать, я…
– Поэтому только так, – продолжает Скорфус. – Сплести из паутины крепкое человеческое обличье, такое, чтобы срослось воедино с чудовищной сутью и никогда не расползлось. Использовать все остатки силы, чтобы помочь выбраться наружу. В какой-нибудь мир. Но там может и не повезти.
Снова я закрываю глаза. Пытаюсь вспомнить слепящий свет, пытаюсь вспомнить чьи-нибудь крепкие руки, которые волокли бы меня куда-то откуда-то, пытаюсь вспомнить нити. Не вспоминаю и, кажется, издаю сдавленный стон. Сжимаю между ладоней монету, на которую больше не решаюсь взглянуть. Прижимаюсь к сцепленным ладоням лбом.
– Тебе не повезло, Эвер, – шепчет Скорфус. – Не повезло дважды, потому что сначала ты попал в рабство, а потом оказался там, где есть портал. Он спал долго, его ничего не тревожило, неудивительно, что ты его не чувствовал. Но стоило тебе потревожить его кровью, а Орфо – волшебством, как все поменялось, потому что Подземье… Подземье всегда помнит, кто вы. И начинает звать, как только грань между ним и нашим миром истончается. А дозвавшись – забирает обличье. Снова уродует его.
Монета падает на край кровати, потом на пол. Я смотрю на свои ладони, бледные и обычные, потираю их, поднимаю рукава. Вены… там, на коронации, они вздулись и потемнели, но теперь тоже выглядят привычно, обыденно. Я не хочу рассмеяться на слова Скорфуса, они могут быть правдой в отношении несчастных богов и их потомства в целом, но…
– Это не про меня, Скорфус, – слетает с губ. – Не. Может. Быть. Ведь я… обычный?
– И зрение, которое стало острее, и скорость, с которой ты стал двигаться, и то, что ты иногда видишь и слышишь, по крайней мере часть из этого, и то, что больше не можешь нормально есть… – Он опять смотрит на меня. Смотрит с жалостью. – Как же все так вышло?
Я пытаюсь встать. Ноги предательски подгибаются. Подгибаются по-человечески.
– Я же упал там, когда надел венец… – Даже в это я судорожно вцепляюсь.
Но Скорфус неумолим.
– От истощения, потрясения, нехватки сна. – Он опускает лапу мне на запястье. И почти мягко заглядывает в глаза. – Двуногий. Я сделал ошибку. Я сделал ошибку, и из-за моей магии, из-за того, что я тебя… ободрал, твое обличье и твоя суть теперь спорят. Боюсь, так будет всегда. Потому что я не умею это исправлять – и никто не умеет. Но я хочу, чтобы ты знал…
– Ты можешь доказать это хоть чем-то? – Мой голос стал хриплым. Я сам его едва слышу.
Он не может поступить так. Не может. Не лишит меня последнего – права быть человеком.
Скорфус качает головой. От его лапы идет сейчас особенно сильный жар.
– Я привел тебе достаточно доказательств, и я полубог. – Он медлит, странно сглатывает. – А последнее доказательство ждет тебя совсем скоро.
– Ждет… – Почему-то слово застревает в горле комом.
Скорфус закрывает глаз, ничего не отвечая, кашляет. Выпускает когти – и всаживает их сам себе во вторую лапу. Вздрагивает. И, посмотрев на меня снова, не дав спросить: «Что ты делаешь?» – твердо говорит:
– Послушай главное, двуногий, послушай. – Его голос срывается. Но он очень настойчив. – Я понимаю, да, это ужасно и это не та божественность, которую обретают в театре. Понимаю, но с этим можно жить, и особенно тебе, учитывая, как многие любят тебя. Пожалуйста, не повторяй того, что ты сделал. Ведь если подумать, что есть люди, да и фамильяры, как не среднее между богом и монстром? – Скорфус смаргивает. Это что… слезы? – Все мы такие, пойми. И всех нас не просто так что-то привело в этот мир. – Нет, он опять смеется, скаля пасть. – Так что прекращай это душное дерьмо сейчас же, прекращай и подумай о том, как ты дорог Орфо, о том, как многое ей предстоит сделать и как нужна ей помощь, о…
Смолкнув, он хватает ртом воздух.
– Так. Погоди…
Он спрыгивает на пол – и в этой паузе я смотрю в окно, за которым близится закат. Сколько я проспал? Сколько… сколько Орфо мучается и злится, сколько собирается с силами, чтобы увидеть меня? Я сжимаю зубы. Опускаю глаза на метку, сосредотачиваюсь – и на миг, кажется, правда снова проступает. Рука видится мне серой. Покрытой струпьями. Чудовищной, но я смотрю на нее, смотрю, пока не начинают слезиться глаза, и потом тоже смаргиваю. Она становится нормальной. Или нет. Какая она на самом деле?