Поймать кота и скормить ему пару гранатовых зерен, довольно сложно. Сложнее, чем я предполагала. К счастью, папа оказался бесценным помощником; в его крепких руках Скорфус… то, что было Скорфусом… быстро перестал трепыхаться, покорно раскрыл пасть, а уже скоро, покашляв какое-то время, вырвался и взмыл в воздух с истошным криком омерзения:
– О боги, ну и дрянь! Как будто дешевые леденцы! Человечица, где вы это нашли? И кто здесь везде насрал? Это что, опять Мористеос?
Таращился он ошалело, так, будто не был в замке лет восемьдесят и теперь вообще не понимает, как тут можно жить. Я бы с ним согласилась: черная плесень, прежде бывшая всюду, растаяла еще не до конца, по углам виднелись ее пахучие остатки. Разумеется, Идус и Сэрпо не забрали ее, решив, что это уже точно наши проблемы, а у них достаточно своих.
– Священный гранат, мохнатый! – сообщил папа. Его руки были исцарапаны куда меньше, чем наши с Эвером, закономерно, и злился он меньше. – Ну, уймись. Вообще-то мы тебя спасли.
Скорфус приземлился на его плечо, устроился поудобнее, сощурился на меня.
– М-м-м… А от чего?
– От божественной лоботомии, можно так сказать? – осторожно предположил Эвер.
Скорфус поморщился и ощутимо передернулся, но не стал никак это комментировать. Я его понимала: вряд ли он захочет возвращаться к этому моменту своей жизни. Ужасно, когда тебя лишают разума. Да еще и всего лишь за правду о чужих ошибках, бедах и проступках.
– А если в целом? – тихо, уже куда серьезнее спросил он, и я вздохнула.
– Это долгая, очень долгая, поистине долгая история. О фантомах и призраках.
– О, – вздохнул и он тоже. Перевел взгляд на окно папиной комнаты. – Как предсказуемо. Значит, они все же вас нашли. А ведь я предупреждал!
– Не то чтобы прямым текстом. – Запоздало спохватившись, я на него немного рассердилась. – Все какими-то устрашающими полунамеками, а между тем…
– Человечица! – возопил он и покосился уже на Эвера. – За рассказ всего-то о его семейке меня лишили мозга. Боюсь, если бы я начал болтать о том, что от Идуса с Сэрпо теоретически можно сбежать, меня бы лишили яиц! Да и потом… – он быстро сник и посмотрел уже виновато, – я до последнего сомневался, я ведь никогда с таким не сталкивался. Сама подумай, как это все выглядело чудовищно. Конечно, я надеялся, что вы сходите с ума от ваших заскоков и потрясений, а не угодили в смертельную ловушку, из которой мне вас не спасти.
– Но ты спас, – глухо, но твердо возразил Эвер. Скорфус округлил глаз.
– Когда? Я же позорно бежал в самый плохой момент. Унося в зубах свой мозг.
Но он ошибался. Пока я искала, как уместить объяснения в одно-два содержательных предложения, Эвер справился довольно емко:
– Вовсе нет. Ты помог мне подружиться с Монстром.
Мы рассказали Скорфусу все, что случилось, – а заодно отцу, который знал и того меньше. Он слушал мрачно, сосредоточенно, то и дело кусая губы, особенно когда речь пошла о Валато Каператис. Его взгляд снова и снова метался по полу, где еще блестело несколько осколков флорариума. Орхидея догорала в камине, источая едкий сладковатый запах, будто мы сжигали труп.
– Фантомы… – пробормотал он наконец. – А ведь этот, как его… который Орлиное Ребро… о фантомах говорил, еще когда Ва… твоя мама была жива.
Он больше не произносил ее имени. Я заметила уже несколько раз, как он себя одергивает. Почему-то это оставляло тяжелый осадок, но я не решалась возразить, не решалась и ободрить его. Папа чувствовал вину в случившемся. Я понимала это, но винить его не собиралась. В нашем мире Тысяча Правил, их становится только больше, они прибавляются одно за другим. Но правила не скорбеть и не скучать по своим мертвецам у нас никогда не было.
– Я все-таки не думаю, – пришлось произнести это и забрать слабую надежду, тлевшую в его глазах, – что Истабрулл мог влиять на нее тогда, в те годы. Подземье заперто от нас вполне надежно.
Недостаточно, чтобы мы не могли его потревожить. Недостаточно, чтобы оно не могло потревожить нас. Но я ведь действительно помню… мы дни напролет резвились на том пляже, сначала всей семьей, а потом только с Лином и Эвером. Зло не являло себя. Мы не ощущали его. Да и зло ли это?
– Думаешь, она сама. – Это не был вопрос, но я кивнула.
– Думаю… да. Быть королем-захватчиком соблазнительнее, чем королем-освободителем.
Мы помолчали. Папа опять посмотрел на огонь. Я торопливо дернула за хвост Скорфуса, который, кажется, начал говорить что-то вроде «А знаешь, толстый король, давно бы пора найти новую жен…» – и он заткнулся. Папа собрался, поднял глаза на Эвера, и тот улыбнулся, ободряя. Я почти увидела теплую искру, пробежавшую между ними, и в груди все немного с жалось. Интересно… а это Лин видел? Видел так же отчетливо, как я видела отношение матери ко мне? Если и так, он ведь не выдавал этого. Никогда.
– Ну и каково это – быть Монстром, а, мальчик? – шепнул папа. Эвер склонил голову к плечу, и левая половина его лица начала менять очертания, покрываясь струпьями. – Боги! Боги, нет! – Он даже взбодрился, засмеялся, замахал руками. – Не делай так! Но знаешь, если Орфо потребуется как-нибудь призвать к порядку советников или патрициев… или народ попугать…
Эвер тоже рассмеялся – не тихо, будто чихает лисенок, а открыто, сильно и звонко. Я редко слышала такой его смех, Эвер словно все время сдерживал себя, ему словно запрещали прежде по-настоящему смеяться. Теперь что-то поменялось. Папа вытянул руку, потрепал его по чудовищной щеке, и лицо снова стало полностью человеческим. Почему-то это напомнило мне совершенно о другом. Еще об одной вещи, до сих пор леденившей все внутри.
– Знаешь, пап, – тихо призналась я, – а мне жаль Истабрулла. И на самом деле всегда было, я… я не удивляюсь его поступку, хотя и не оправдываю. Его брат ведь обещал ему…
– То же, что твой обещал тебе, – вздохнув и снова помрачнев, оборвал он. А ведь он сказал то, о чем думала я еще там, на берегу. – Но почему-то ты ничего ни с кем не сделала, когда поняла, что он в тебе больше не нуждается и нашел кого-то получше.
– Зато я сделал, – грустно вмешался Эвер, но отец только покачал головой.
– Знаешь… а мохнатый прав. Что есть люди, как не что-то среднее между богом и монстром? Вопрос только в том, к чему склоняться. Но мне кажется, ты-то выбор сделал.
Когда мы договорили, он так и остался сидеть у огня. Раны больше не тревожили его, но, думаю, ему нужно было время. Скорфус остался с ним, поэтому все попытки успокоить гостей, ничего не понимающих и до сих пор периодически выплевывающих и выхаркивающих вонючие черные сгустки, достались мне, Эверу и киру Мористеосу, которому повезло отлучиться в город и который поэтому благополучно избежал встречи с проклятой плесенью. К счастью, нам помог еще и Орлиное Ребро в Белом Песке: уверил, что против такой инфернальной дряни отлично помогает черный кофе со жгучим перцем и лавандой. Даже согласился самолично приготовить это целительное снадобье в больших объемах на кухне. Все это время вид у него был каменно-философский: как будто, принимая наше приглашение посетить коронацию, он был морально готов, что она пойдет вкривь и вкось.
– Тау, – поприветствовал он нас, вручая по чаше на выходе с замковой кухни.
– Мы не… – начала я, но его полные широкие губы строго поджались.
– Никогда не знаешь, какая тьма и когда пускает в тебе корни, юная королева.
– И что, кофе поможет против любой тьмы? – с любопытством уточнил Эвер.
– Нет. – Орлиное Ребро качнул длинными темными волосами. – Но какую-то развеет. И вот еще. – Он опять скрылся в кухне, вернулся с третьей чашей. – Отнесите храброму воину. Тому, который считает, что он слаб и недостоин всего, что имеет.
Мы легко поняли его и поднялись к Илфокиону – примерно догадываясь, за чем его застанем. Запах масел в его покоях, расположенных над помещениями стражи, перебил даже плесневелую вонь. Илфокион действительно вынимал вещи из шкафа – все эти яркие туники, слины, плащи – и медленно, как в полусне, бросал на свою строго заправленную кровать с резным изголовьем.
– Здравствуйте, – чуть дрогнувшим голосом нарушил молчание Эвер. Думаю, как и я, он тайно боялся, что, когда Илфокион повернется, нас снова встретит чужой, мертвый взгляд.
Он посмотрел на нас обыденно, просто очень устало, и стукнул кулаком по груди, примерно там, где могла бы быть фибула. Тихо, хрипло, прокашлявшись, сказал:
– Принц… королева, мне не передать словами, как мне жаль и как мне стыдно. Сам не знал, что я столь слаб. – Он повторил почти то, что предсказал Орлиное Ребро.
Он отвел глаза, уставился на вещи. Я посмотрела туда же, не зная, что сказать. «Ничего страшного, что вы не победили злобного призрака»? «Вам не стоило так грызть себя за что попало, и, может, все бы обошлось»? «С другой стороны, может, вы правильно решили, что замковая должность вам больше не нужна»? Вряд ли что-то из этого его ободрит. Я ведь понимала, что его гложет: он привык всегда быть на правильной стороне – по крайней мере, оказываться там рано или поздно, ценой мучительного, болезненного, но неизменно собственного выбора. И ему сложно принять то, что он сегодня натворил или чуть не натворил. Просто вместить в рассудок правду: как бы ты ни был силен, иногда зло все решает без тебя и ты не можешь его победить.
– Я ведь думал, что сам говорю с ней, – глухо произнес он. – Говорю и сам же за нее отвечаю. Придумываю ее. Как все мы придумываем тех, с кем не получилось попрощаться.
– А вы хотели попрощаться с… королевой? – с трудом выдавила я.
Ведь я не хотела. И меня это почти потрясло. Илфокион покачал головой.
– Можно ли назвать прощанием слова «Вы были не правы, и мне лишь жаль, что я не предал вас раньше»?
Таким же, как и: «Мама, а ведь я, наверное, все-таки заслуживала любви». Я не хотела продолжать, он – тоже, я видела это по его глазам.
– Мы вылечили папу, – тихо сказала я вместо этого. – И он будет рад увидеть вас. Выпейте кофе и загляните к нему. Он вам скажет спасибо… хотя бы за то, что замок еще сто