– Да. – Сухо киваю и делаю шаг вперед. Этот участок пляжа отвратителен мне, но нужно пройти дальше. Туда, где станет еще хуже. Призрачные голоса упрямо звенят в голове.
«Лин тут сказал нам…»
«…маленькая ведьма…»
«…Братство!»
«Что ты натворил, Эвер?»
Скалы, серые и ноздреватые, мало отличаются друг от друга. Я скольжу по ним глазами, ища что-то, чего не может быть. Пятно копоти или крови. Разлом, скол, хотя бы трещину, заросшую кустарником. Провал в песке. Любой знак, указывающий на то самое место. Место, где Орфо буквально распяла меня на камне и я почувствовал, как трещит каждая моя кость. Место моей смерти, где что-то приняло меня в полные острых ножей объятия и бросило в холодный мрак. Место рождения Монстра. Ведь я почувствовал, как что-то проникает в мою кровь, еще падая и видя высоко над головой серый, неумолимо смыкающийся просвет.
– Вот тут. – Скорфус шумно приземляется на низенький камень чуть левее меня. Встает на задние лапы, упирается передними в отвесный участок скалы, похожей скорее на стену. – Портал был во-от такенным. Ты, видимо, знатно довел Орфо.
Лапы взблескивают золотом, от них вверх тянется широкая рваная полоска света – нет, скорее рана из чистого волшебства. Края ее едва уловимо трепещут и наливаются краснотой, я завороженно гляжу на них, а потом, пошатнувшись от спонтанной тошноты, оседаю на песок и закрываю глаза рукой. Нет, нет. Не хочу. Не хочу видеть это, не хочу вспоминать боль, от которой не мог выдохнуть, не хочу… бояться, что это повторится. Или что это не закончилось, а берег, замок и та малина на кубиках козьего сыра – не явь. Что мои – не мои – зубы вгрызаются в человеческую плоть. Что вместо шума моря я – не я – слышу предсмертный крик.
– Тихо, тихо! – раздается рядом. Когда я поднимаю голову, раны на камне уже нет, он серый и обыденный, солнце рисует на нем пятнистые узоры. – Вот видишь? Ничего нет. Не реви.
– Да я… – Впрочем, вряд ли он не видит, что у меня сухие глаза. Скорее издевается, что, видимо, составляет основу его общения с другими существами. – Знаю. И еще раз спасибо. Я должен был все это осознать. Но такие вещи плохо вмещаются в человеческой голове.
– В голове фамильяра, знаешь ли, тоже, – неожиданно покладисто отзывается он, сворачиваясь возле меня клубком. По-своему устрашающее зрелище: густое черное пятно, в котором блестит один-единственный желтый глаз. – Когда Орфо, рыдая, рассказала мне, что убила своего парня, я и представить не мог, что на самом деле она выбросила его в какой-то портал. Да еще и в такой.
– Своего парня? – оторопело повторяю я, но Скорфус только фыркает.
– Она так не говорила, нет, но выглядело похоже. «Эвер то», «Эвер се», «Мы с Эвером» и даже «Мой Эвер»… Если честно, она достала меня тобой за четыре года. И я представлял тебя несколько другим. Скажем так, – желтый глаз вызывающе щурится, – более высокоорганизованной формой жизни.
Я качаю головой и напоминаю лишь:
– Ей было двенадцать. Мне около двадцати.
– Пф, это я должен тебе рассказывать о том, как десятилетних принцев и принцесс венчают, чтобы остальной мир точно понял: «Эти страны будут дружить»? – Скорфус вяло дергает хвостом. – Но мне плевать, уж поверь, меня куда больше поразил сам факт. Двуногий, волшебники не умеют открывать порталы. Этого не умели даже те первые, которых наделил даром Зирус. Все наоборот: порталы открываются сами, реагируя на состояние волшебников. Гнев. Боль. И к слову, это обычно случается там, где полотно мира уже однажды рвалось или, по крайней мере, подвергалось магическому воздействию. Так что, поговорив с Орфо, я сразу вспомнил того ее прадеда, который устроил расчлененку на вот этом самом месте.
– Вот этом? – Я оборачиваюсь. Раскаленное бледное золото режет глаза. – Я не знал…
– Никто уже не помнит, но пару поколений назад этот пляж был не замковым, а городским. Потом его прикрепили к королевским владениям, а горожанам расчистили другой, на западной стороне. Так, на всякий случай. Но все равно. – Скорфус приподнимает голову. Он смотрит сейчас так пристально, что хочется отвернуться. – Это требует даже не огромных сил. Огромной боли. Орфо, похоже, правда очень любила тебя и была вне себя.
«И именно поэтому ты должен простить ее».
Он не говорит этого, но я читаю в выражении морды. Не могу думать об этом, не сейчас – хотя услышанное и пошатнуло меня в очередной раз. Нет. Позже, наедине с собой.
– Знаю, – говорю только это. – И со мной было примерно то же.
Медленно, с усилием я начинаю вставать, а когда это удается, делаю решительный шаг к скале. Я знаю, что должен дотронуться до нее, знаю, что это замкнет круг хотя бы в моих мыслях. Да, здесь все началось, когда я убил Кирию, Гефу, Гофу и Аколлуса. Здесь же – кончилось, когда Орфо и ее кот вытащили меня. Кончилось. Кончилось. Правда. Мы все знаем это, мне нужно только выдержать проверку на ложь и окончательно выздороветь. А там…
Моя ладонь касается шершавого камня, ведет по нему, повторяя один из контуров «раны», Скорфус, тоже подлетевший, бормочет:
– Ну вот видишь, не так и страш…
За нашими спинами раздается пронзительный крик, что-то вроде хруста и тихий стук падения. В первые секунды кажется, будто голос человеческий, но когда мы оглядываемся, на песке – шагах в десяти, ближе к воде, – лежит просто мертвая птица. Чайка. Когда мы осторожно приближаемся, под ней уже распускает омерзительные щупальца-подтеки кровавое пятно.
– Я ошибся. Бр-р-р, – изрекает Скорфус, замысловатым взмахом хвоста попросив меня не подходить. Он приближается вплотную сам, аккуратно трогает колышущиеся на ветру серые перья лапой, наклоняется, чтобы понюхать. – Как думаешь, это у нее сердечный приступ?
Я чувствую холод, не знаю почему. И дурноту от красноты, которую жадно впитывает сухое золото.
– Много крови, – удается выдавить только это, затем я все же приближаюсь и сажусь на корточки.
– Не трогай, – мрачно просит Скорфус. – Мало ли. – Все так же аккуратно он переворачивает птицу. Ее спина – сплошное кровавое месиво, хребет наполовину выдран. – Знаешь, вот никогда мне не нравилось это место.
– А Орфо и ее семья, да и я тоже, много времени проводили здесь…
Скорфус кидает на меня задумчивый взгляд, а потом щерится, оголив только левую половину челюсти.
– Возможно, тем хуже для вас.
– Да о чем ты?
Но он только мотает головой, как мог бы мотать скорее пес, чем кот.
– Сам пока не знаю. Так, к слову пришлось.
Он снова вскидывается, мы встречаемся глазами, и на секунду меня охватывает порыв – рассказать ему, что я видел в санктуарии. А может, и что я видел раньше, про призрачную – фантомную? – фигуру над кроватью. По спине пробегает дрожь, я облизываю губы и вместо этого тихо спрашиваю:
– Скорфус, скажи, а насколько ты сам устойчив к магии и управляешься с ней?
Он дергает правым ухом, затем прижимает его к голове.
– Судя по тому, что я вас вытащил и никто не пострадал, можно сделать выводы, нет?
Я киваю. Его оскал превращается в самодовольную улыбку.
– Когда Орфо впервые привела меня сюда, я сразу почувствовал, что что-то не так, да и восстановить портал мне не составило особого труда. Как и потом его закрыть и очистить тебя.
– Понятно…
Скорфус щурится. Видимо, я не справился со своим тоном.
– Тебя что-то тревожит, правильно?
Не знаю, как ответить, я сам этого уже не понимаю. Мертвая птица, истекающая кровью и бессильно раскрывшая желтоватый клюв, пугает меня, хотя я никогда не был брезглив. Галлюцинации – галлюцинации ли? – пугают еще больше.
– Многое, – лаконично отзываюсь я. – И прежде всего я сам.
Он, ничуть не удивившись, вдруг подмигивает, если только может подмигнуть существо с одним глазом.
– Слушай, – тон становится мягче, – я понимаю. Но я уверен, ты не принес с собой никаких чудовищ, не принес даже червей. Из Подземья вообще довольно сложно выбраться без особенной магической помощи, оно крайне неохотно расстается со своими сокровищами и пленниками. Это не правило, это то, что правилам предшествовало. Наш мир и это место – даже не параллельные прямые. Скорее прямая и… чернила, которыми эту прямую когда-то нарисовали.
Звучит сложно, но уверенно, и мне даже становится легче. Я правда думал об этом – что, например, притащил на себе каких-то призрачных паразитов. Или даже хуже, ведь в Подземье мне встречались разные соседи. Громадный огненный дух с лицом старика, вместо рук которого были плети. Водная змея с петушиным гребнем, замораживающая взглядом. Серокожий младенец со щупальцами вместо ног и пастью на пол-лица. А однажды, когда жертва Монстра убежала слишком глубоко, я видел и клубящийся рой серых бесполых силуэтов. И двух нетопырей, парящих уже так далеко внизу, что только глаза чудовища могли их различить. Были ли это Идус и Сэрпо, правда ли Подземье и есть Темное Место? Были ли прочие такими же людьми, как я, оказавшимися не в то время, не в том месте и не с тем человеком? Первое доказывал подземный гранатовый сад, в который я забрел в другой день и где один-единственный раз одолел Монстра, не дав ему съесть ни зернышка и заставив забыть дорогу. Второе – то, что соседи-чудовища никогда на меня не нападали, даже те, которые были крупнее и сильнее. Не нападал и Монстр – будто глубоко внутри все мы помнили, что с нами случилось, и понимали, что у нас одна природа.
– Подземье – древняя штука, – продолжает Скорфус, снова опустив взгляд на чайку. – Из которой, как говорят в Игапте, все мы вышли и оформились во что-то живое, когда родился мир. Мы, – поколебавшись, он с омерзением берет труп в зубы, дальше продолжает невнятно, – все, дазе боги, – что-то вроде когы и костей вселенной. А Подземье – ее нутго. – Он идет вдоль берега прочь, я следую за ним. – И обгатно в это нутго, похозе, падает многое из того, цему нет места высе. Бессонные Дусы, напгимег. Идус, отвегсый пгавила.
Или я, который, возможно, тоже нарушил их, отказавшись помнить о своем месте.